Комедия без героя
Несколько внеклассных замечаний к комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума»
Кажется, что читать грибоедовскую пьесу легко. Она невелика по объёму, её язык “наполовину вошёл в пословицы”, а герои наделены, в соответствии с традициями классицизма, “говорящими” фамилиями. Основные конфликты (Чацкий–Софья и Чацкий–фамусовское общество) легко просматриваются; словоохотливые герои постоянно дают друг другу самые нелестные характеристики. В общем, не комедия, а мечта словесника.
Однако не всё так просто. Ни для кого не секрет, что в «Горе от ума» масса несоответствий, несуразностей: структурных – невероятно растянутое третье действие, которое по логике, да и по канонам классицизма следовало бы разбить надвое; текстовых – к ним относится, например, фраза Софьи: “Мы в трауре, так балу дать нельзя”, далее никак в комедии не подтверждённая – ведь мать главной героини, судя по воспоминаниям её отца о няне-француженке, умерла вскоре после рождения дочери, а о других недавно почивших родственниках в пьесе ничего не сказано, и главное, последующее собрание гостей в доме Фамусовых иначе как балом не назовёшь. К фактографическим, “жизненным” ошибкам автора можно отнести ту невероятную для начала XIX века свободу, которой пользуется героиня: незамужняя барышня постоянно появляется перед нами без компаньонки или старшей родственницы (их роли здесь весьма условно исполняют горничная – подруга Лиза и возникающая на сцене с половины пьесы старуха Хлёстова). Невероятно и то, что приехавший “чуть свет” Чацкий без ведома отца оказывается на барышниной половине. Всё это можно объяснить невниманием автора, который многократно перерабатывал текст «Горя от ума» и даже, по собственному его признанию, “портил своё создание”, повинуясь “ребяческому удовольствию слышать стихи свои в театре”.
Однако самое главное несоответствие всё же кроется в характере главного героя. Одним из первых его заметил ещё Александр Сергеевич Пушкин, высказавший своё остроумное замечание о предполагаемом автором соотношении в пьесе умников и дураков. У современных, юных и не очень, читателей “положительный” герой грибоедовской комедии также вызывает далеко не однозначные впечатления. Так что не исключено, что, разобрав систему конфликтов комедии и объяснив её идейное содержание, придётся вернуться к ещё одному, по душам, разговору о её героях.
Ах, Александр Андреич Чацкий.
Признаться честно, особой симпатии к главному герою «Горя от ума» я не испытывала никогда. Вот уж, кажется, человек энергичный, думающий: не следуя слепо сложившимся стереотипам, ищет своё место в жизни. Пробовал себя и на гражданской службе (отсюда известно, что он “славно пишет, переводит”), и на военном поприще (именно с тех пор знаком с “жениным мужем” Платоном Михайловичем Горичем), провёл, очевидно, какие-то реформы в собственных владениях (за что при первой же возможности получил нагоняй от Фамусова: “Именьем, брат, не управляй оплошно”), затем уехал за границу. И мысли вроде бы излагает правильные, прогрессивные – о пользе образования, об ужасах крепостничества. Да вот только зачем он это делает перед московскими старожилами, перед хрюмиными и загорецкими, цену которым отлично знает, – понятно не совсем. Да кроме того, не очень заботится Александр Андреевич и о том, чтобы быть услышанным. В патетическом задоре он иногда совсем забывает поинтересоваться, слушают его или нет: например, очнувшись после длиннейшей речи о французике из Бордо, герой с удивлением обнаруживает, что все вокруг давным-давно танцуют. А ведь именно в отношении к иноземцам, к заимствованным Россией “бусурманским обычаям” Чацкий мог бы найти точку соприкосновения с московскими стариками, в которых живы ещё идеалы допетровской Руси: вспомним, как жалуется на необходимость “таскаться” по балам старуха Хлёстова, как ругает французские лавки Кузнецкого моста в первом действии Фамусов. Будь Чацкий менее язвителен и колок, за свой патриотизм он вполне мог бы заслужить, пусть негласное, одобрение московских обитателей. Однако вместо этого он несёт какую-то чушь о вошедших в моду фраках, а остальные в это время преспокойно играют в карты.
Нет, Александр Андреевич явно приехал в Москву не затем, чтобы найти собеседников, поделиться мыслями; он приехал обличать, учить жить умудрённых опытом – хорошим ли, плохим, но собственным – людей, чья жизнь уже прожита. Это, согласитесь, по меньшей мере наивно.
Не лучшим образом показывает себя Чацкий и в отношениях с Софьей. Не потрудившись за три года отсутствия написать ни одного письма, он “как с облаков” врывается в дом Фамусова, уверенный в том, что здесь его любят и ждут. А ведь, кажется, героиня, которую связывает с ним лишь детская дружба, перед отъездом ничего ему не обещала. Более того, Софье семнадцать лет, и в начале XIX века этот возраст считался уже вполне приличным для замужества. Амбициозный и расчётливый Павел Афанасьевич уже давно и вполне серьёзно прикидывает в уме возможные партии, а Чацкий с его тремястами крепостными в этих расчётах далеко не первый кандидат в мужья. Так что, вернувшись в Москву без предупреждения, наш герой вообще мог бы, подобно Евгению Онегину, застать свою возлюбленную замужней дамой, а возможно, и матерью семейства.
Однако более всего поражает та лёгкость, с которой Чацкий, буквально увивавшийся за Софьей на протяжении всей пьесы, отказывается от неё в финале. Убедившись наконец, что героиня влюблена именно в Молчалина (что по многим признакам можно было понять и раньше, но чему он с завидным упорством не хотел верить), оскорблённый до глубины души, этот “герой” совершает невероятнейшую низость. Оказавшись невольным свидетелем объяснения Молчалина и Софьи, он не может удержаться от того, чтобы в нём не поучаствовать. Причём Чацкий врывается в разговор именно в тот момент, когда между молодыми людьми всё уже сказано и он своим появлением может добавить разве что лишнюю тяжесть в душу Софьи – от сознания того, что у неприглядной сцены были ненужные, “укоряющие” свидетели, об отсутствии которых она только что говорила. Далее претендовавший до этого момента на доверие девушки, на роль брата-исповедника (“Не влюблены ли вы? прошу мне дать ответ”) Чацкий вдруг переходит на свой любимый обличительный тон и произносит ещё один длинный монолог о том, что “Молчалины блаженствуют на свете”, так громоподобно, что именно на его крики сбегается весь дом. А после лишь некоторая нерасторопность ума не позволяет Фамусову понять из речей отвергнутого Александра Андреевича, с кем именно Софья объяснялась только что в швейцарской.
Конечно, и в этой ситуации можно усмотреть положительную сторону: мол, герой бескомпромиссен, не склонен к “тихушничеству”; но вот уж в душевной чуткости, в уважении к чувствам любимой девушки его никак не заподозрить. Напротив, даже в этот момент общего крушения жизни фамусовского дома его мысли всецело заняты собственной персоной: “Я давеча был расточитель нежных слов. ”, “С вами я горжусь моим разрывом. ”, “. сюда я больше не ездок”.
Ну уж нет, Чацкий, этот бессердечный гордец, громогласный, но не всегда умный обличитель, – герой, как говорится, “не моего романа”. Тогда где же он? Мысленно перебираю ещё раз всех персонажей комедии. Блистательный, но безмерно глупый, а главное, отчаянно врущий (“За третье августа. ”) Скалозуб? Бессловесный, как предмет мебели, Горич? Загорецкий, о котором даже в “фамусовском обществе” известно, что он “вор, картёжник, плут”? Или пародия на Чацкого – говорящий попугай Репетилов? На фоне всей этой разноязыкой (“смесь французского с нижегородским”), шумной, злословящей и язвящей по поводу друг друга, вечно куда-то спешащей (“Вчера был бал, а завтра будет два”), но на самом деле кружащейся на месте пёстрой толпы возникает одна обособленная и даже несколько загадочная фигура – Алексей Степанович Молчалин.
В наш век, когда повсеместно пропагандируемая “философия успеха” и циничные психологические рецепты Карнеги снова возвели “маленького человека” в ранг героя, очень опасно увидеть Молчалина глазами Софьи и, проявив жалость к бедному чиновнику, посчитать мысленно именно его единственным достойным лицом в комедии.
Действительно, ведь из всех персонажей, составляющих “фамусовское общество”, Алексей Степанович единственный не принадлежит к дворянскому сословию. Если помнить об этом, теряет остроту по меньшей мере половина уколов, направленных Чацким в его адрес. Думается, бывший воспитанник Фамусова, даже если он отпустил своих крепостных на оброк, всё-таки обладает достаточными средствами к существованию, чтобы не искать выгодных должностей, ссориться с министрами и ездить за границу. Для Молчалина же “дойти до степеней известных” означает прежде всего обеспечить себе стабильный доход и спокойную старость. Добиться всего этого, имея заинтересованного покровителя в лице Фамусова, ему гораздо проще, нежели самостоятельно, – ведь и самого Чацкого (вероятно, в поисках протекции) ещё “дитёй возили на поклон” к некоему важному лицу. Волею своего патрона маленький чиновник уже сделал грандиозный прыжок из Твери в Москву и теперь служит ему верой и правдой без сна и отдыха – днём разбирает бумаги, вечером играет в карты с гостями, а по ночам развлекает Софью, музицируя на флейте. Кстати, весь мнимый роман Молчалина с Софьей возникает из его желания угодить “дочери такого человека”, в то время как сам “герой-любовник” приходит в ужас от одной только мысли о том, что “Павел Афанасьич. когда-нибудь поймает нас”.
Кажется, что преданный Молчалин с полным правом может считаться, выражаясь современным языком, “человеком Фамусова”. Кроме того, он далеко не глуп; так думать о нём Чацкого заставляет лишь постоянная “бессловесность” скромного секретаря. Молчалин прекрасно знает как свои недостатки (“Не сочинитель я”), так и “таланты” – “умеренность и аккуратность”.
Упоминание последних вызывает у неискушённого читателя настойчивое желание уподобить грибоедовского героя пушкинскому Германну с его “расчётом, умеренностью и трудолюбием”. Однако на том сходство героев и заканчивается. О Германне Пушкин говорит, что он был “твёрдо убеждён в необходимости упрочить свою независимость”. Молчалин же, напротив, уверен, что “надобно ж зависеть от других”. Германн не удостоивает окружающих посвящения в свои планы – Пушкин лаконично сообщает, что герой “скрытен”. Замкнутость Молчалина совершенно иного рода: заявляя во всеуслышанье: “Не должно сметь своё суждение иметь”, он постоянно пытается подладиться под чужую точку зрения, а это требует не только сноровки, но и душевной пустоты. И уж совсем нельзя приписать грибоедовскому герою “сильные страсти и огненное воображение” Германна. Молчалин вполне доволен своей ролью мелкой фигуры, пешки, которая снимает с него какую-либо ответственность за конечный результат любого дела, и вряд ли стремится к чему-то кардинально большему.
О своих планах на жизнь Алексей Степанович невольно проговаривается в беседе с Чацким, когда он, явно бравируя собственным примером, желает тому “в Москве у нас (каков москвич! – Д.М.) служить. И награжденья брать, и весело пожить”. Как видим, в голове у Молчалина нет никаких тягостных дум о нищенской старости. Его, конечно, отнюдь не “взманили почести и знатность”, он знает своё место и не “метит в генералы”, но уж “весёлую жизнь”, будьте покойны, себе устроит. И неважно, что она будет целиком состоять из подачек с барского стола: балов у Татьяны Юрьевны, чинов, подаренных Фамусовым, и игры в карты с обладателем образцового слога Фомой Фомичём. Молчалин почтёт для себя за честь питаться такими объедками, но уж кусочки, несомненно, он выберет самые лучшие. Обратим заодно внимание и на то, что источниками таковых этот скромник себя обеспечил надёжно и даже не очень это скрывает: “Частенько там мы покровительство находим, где не метим”. Конечно же, выдворение из дома Фамусова с громким скандалом не входит в его планы, но уж если такое, не дай Бог, случится, он найдёт себе заступников и не зачахнет в Твери.
Низкая натура Молчалина проявляется и в его сердечных увлечениях. С дочерью покровителя Софьей он скромен; придать их отношениям род настоящего романа, чтобы затем, например, шантажировать патрона, ему и в голову не приходит. Зато его выбор без колебаний останавливается на Лизаньке – ведь горничная Софьи, хотя и росла вместе с барышней и воспринимается ею, да и Чацким, скорее как сверстница, подруга, на самом деле простая крепостная, а значит, по социальному положению ещё ниже бедного чиновника. Более-менее пространное объяснение в любви, к тому же назначенное скорее польстить тщеславию Лизы – ведь её явно предпочли барышне, – возникает лишь при последней её встрече с Молчалиным, почти в финале пьесы. Во втором же действии расторопный секретарь очень быстро переходит от выражения нежных чувств к посулам будущей платы за взаимность, красочно расписывая предмету своей страсти “вещицы три”, явно приобретённые им заранее специально для подобных случаев. Так что и на “сердечном фронте” Молчалин вполне способен обеспечить себе “весёлую жизнь”, без сомнения заменив настоящую любовь мелкими интригами.
Итак, теперь перед нами портрет Алексея Степановича Молчалина в полном блеске. Не стоит обманываться его внешней скромностью – за ней скрывается отъявленный подлец, который окажется на плаву после любых бурь. Это первый (не считая Фрола Скобеева) “маленький человек” в русской литературе, но в нём уже заложены душевная убогость Макара Девушкина и продажность Чичикова. Читателям пора бы вспомнить уроки классиков: “маленькие люди” достойны не столько жалости, сколько осмеяния и презрения.
А грибоедовская комедия, кажется, так и осталась без героя.
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Грибоедов Александр Сергеевич
Книга «Горе от ума»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
На днях расшиблась в пух, –
Жоке[53 ] не поддержал, считал он, видно, мух. –
И без того она, как слышно, неуклюжа,
Теперь ребра недостает,
Так для поддержки ищет мужа.
Ax, Александр Андреич, вот –
Явитесь, вы вполне великодушны:
К несчастью ближнего вы так неравнодушны.
Да-с, это я сейчас явил
Моим усерднейшим стараньем,
И прысканьем, и оттираньем;
Не знаю для кого, но вас я воскресил!
(Берет шляпу и уходит.)
Вы вечером к нам будете?
Пораньше; съедутся домашние друзья
Потанцевать под фортопияно, –
Мы в трауре, так балу дать нельзя.
Явлюсь, но к батюшке зайти я обещался,
Скалозуб (жмет руку Молчалину)
Молчалин! как во мне рассудок цел остался!
Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога!
Зачем же ей играть, и так неосторожно?
Скажите, что у вас с рукой?
Не дать ли капель вам? не нужен ли покой?
Пошлемте к доктору, пренебрегать не должно.
Платком перевязал, не больно мне с тех пор.
Ударюсь об заклад, что вздор;
И если б не к лицу, не нужно перевязки;
А то не вздор, что вам не избежать огласки:
На смех, того гляди, подымет Чацкий вас;
И Скалозуб, как свой хохол закрутит,
Расскажет обморок, прибавит сто прикрас;
Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
А кем из них я дорожу?
Хочу – люблю, хочу – скажу.
Молчалин! будто я себя не принуждала?
Вошли вы, слова не сказала,
При них не смела я дохнуть,
У вас спросить, на вас взглянуть.
Нет, Софья Павловна, вы слишком откровенны.
Откуда скрытность почерпнуть!
Готова я была в окошко, к вам прыгнуть.
Да что мне до кого? до них? до всей вселенны?
Смешно? – пусть шутят их; досадно? – пусть бранят.
Александр Грибоедов
Горе от ума
Явление 6
Мне нравится, при этой смете
Искусно как коснулись вы
Предубеждения Москвы
К любимцам, к гвардии, к гвардейским,
к гвардионцам;
Их золоту, шитью дивятся будто солнцам!
А в Первой армии когда отстали? в чем?
Всё так прилажено, и тальи все так узки,
И офицеров вам начтём,
Что даже говорят, иные, по-французски.
Явление 7
Скалозуб, Чацкий, София, Лиза.
София (бежит к окну)
Уж не старик ли наш дал маху?
Лиза (хлопочет около барышни)
Кому назначено-с, не миновать судьбы:
Молчалин на́ лошадь садился, ногу в стремя,
А лошадь на дыбы,
Он об землю и прямо в темя.
Поводья затянул. Ну, жалкий же ездок.
Взглянуть, как треснулся он – грудью или в бок?
Явление 8
Те же без Скалозуба.
(Чацкий бежит и приносит. Всё следующее – вполголоса, – до того, как София очнется.)
Уж налит.
Шнуровку отпусти вольнее,
Виски ей уксусом потри,
Опрыскивай водой. – Смотри:
Свободнее дыханье стало.
Повеять чем?
Гляди в окно:
Молчалин на ногах давно!
Безделица ее тревожит.
Да-с, барышнин несчастен нрав:
Со стороны смотреть не может,
Как люди падают стремглав.
София (с глубоким вздохом)
Кто здесь со мною?
Я точно как во сне.
Пускай себе сломил бы шею,
Вас чуть было не уморил.
Убийственны холодностью своею!
Смотреть на вас, вас слушать нету сил.
Прикажете мне за него терзаться?
Туда бежать, там быть, помочь ему стараться.
Чтоб оставались вы без помощи одне?
На что вы мне?
Да, правда, не свои беды́ – для вас забавы,
Отец родной убейся – всё равно.
Лиза (отводит ее в сторону)
Опомнитесь! куда вы?
Он жив, здоров, смотрите здесь в окно.
(София в окошко высовывается.)
Смятенье! обморок! поспешность! гнев! испуга!
Так можно только ощущать,
Когда лишаешься единственного друга.
Сюда идут. Руки не может он поднять.
Явление 9
София, Лиза, Чацкий, Скалозуб, Молчалин (с подвязанною рукою).
Воскрес и невредим, рука
Ушибена слегка,
И впрочем, всё фальшивая тревога.
Я вас перепугал, простите ради бога.
Ну! я не знал, что будет из того
Вам ирритация. Опро́метью вбежали. —
Мы вздрогнули! – Вы в обморок упали,
И что ж? – весь страх из ничего.
София (не глядя ни на кого)
Ах! очень вижу: из пустого,
А вся еще теперь дрожу.
Однако о себе скажу,
Что не труслива. Так, бывает,
Карета свалится, – подымут: я опять
Готова сызнова скакать;
Но всё малейшее в других меня пугает,
Хоть нет великого несчастья от того,
Хоть незнакомый мне, – до этого нет дела.
Прощенья просит у него,
Что раз о ком-то пожалела!
Позвольте, расскажу вам весть:
Княгиня Ласова какая-то здесь есть,
Наездница, вдова, но нет примеров,
Чтоб ездило с ней много кавалеров.
На днях расшиблась в пух, —
Жоке́ не поддержал, считал он, видно, мух. —
И без того она, как слышно, неуклюжа,
Теперь ребра недостает,
Так для поддержки ищет мужа.
Ах, Александр Андреич, вот —
Яви́тесь вы вполне великодушны:
К несчастью ближнего вы так неравнодушны.
Да-с, это я сейчас явил
Моим усерднейшим стараньем,
И прысканьем, и оттираньем;
Не знаю для кого, но вас я воскресил.
(Берет шляпу и уходит.)
Явление 10
Те же, кроме Чацкого.
Пораньше; съедутся домашние друзья
Потанцовать под фортопияно, —
Мы в трауре, так балу дать нельзя.
Явлюсь, но к батюшке зайти я обещался,
Откланяюсь.
Скалозуб (жмет руку Молчалину)
Явление 11
София, Лиза, Молчалин.
Молчалин! как во мне рассудок цел остался!
Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога!
Зачем же ей играть, и так неосторожно?
Скажите, что у вас с рукой?
Не дать ли капель вам? не нужен ли покой?
Пошлемте к доктору, пренебрегать не должно.
Платком перевязал, не больно мне с тех пор.
Ударюсь об заклад, что вздор;
И если б не к лицу, не нужно перевязки;
А то не вздор, что вам не избежать огласки:
На смех, того гляди, подымет Чацкий вас;
И Скалозуб как свой хохол закру́тит,
Расскажет обморок, прибавит сто прикрас;
Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
А кем из них я дорожу?
Хочу – люблю, хочу – скажу.
Молчалин! будто я себя не принуждала?
Вошли вы, слова не сказала,
При них не смела я дохнуть,
У вас спросить, на вас взглянуть.
Нет, Софья Павловна, вы слишком откровенны.
Откуда скрытность почерпнуть!
Готова я была в окошко, к вам прыгну́ть.
Да что мне до кого? до них? до всей вселенны?
Смешно? – пусть шутят их; досадно? – пусть бранят.
Не повредила бы нам откровенность эта.
Неужто на дуэль вас вызвать захотят?
Ах! злые языки страшнее пистолета.
Сидят они у батюшки теперь,
Вот кабы вы порхнули в дверь
С лицом веселым, беззаботно:
Когда нам скажут, что хотим, —
Куда как верится охотно!
И Александр Андреич, – с ним
О прежних днях, о тех проказах
Поразвернитесь-ка в рассказах:
Улыбочка и пара слов,
И кто влюблен – на всё готов.
Хотите вы. Пойду любезничать сквозь слез;
Боюсь, что выдержать притворства не сумею.
Зачем сюда бог Чацкого принес!
Явление 12
Прошу пустить, и без меня вас двое.
Есть у меня вещицы три:
Есть туалет, прехитрая работа —
Снаружи зеркальцо, и зеркальцо внутри,
Кругом всё прорезь, позолота;
Подушечка, из бисера узор;
И перламутровый прибор —
Игольничек и ножинки, как милы!
Жемчужинки, растертые в белилы!
Помада есть для губ и для других причин,
С духами сткляночки: резе́да и жасмин.
Вы знаете, что я не льщусь на интересы;
Скажите лучше, почему
Вы с барышней скромны, а с горнишной повесы?
Сегодня болен я, обвязки не сниму;
Приди в обед, побудь со мною;
Я правду всю тебе открою.
(Уходит в боковую дверь.)
Явление 13
Была у батюшки, там нету никого.
Сегодня я больна и не пойду обедать,
Скажи Молчалину и позови его,
Чтоб он пришел меня проведать.
Явление 14
Ну! люди в здешней стороне!
Она к нему, а он ко мне,
А я… одна лишь я любви до смерти трушу. —
А как не полюбить буфетчика Петрушу!
Действие III
Явление 1
Дождусь ее и вынужу признанье:
Кто наконец ей мил? Молчалин! Скалозуб!
Молчалин прежде был так глуп.
Жалчайшее созданье!
Уж разве поумнел. А тот —
Хрипун, удавленник, фагот,
Созвездие манёвров и мазурки!
Судьба любви – играть ей в жмурки,
А мне…
Дознаться мне нельзя ли,
Хоть и некстати, ну́жды нет:
Кого вы любите?
И я чего хочу, когда всё решено?
Мне в пе́тлю лезть, а ей смешно.
Хотите ли знать истины два слова?
Малейшая в ком странность чуть видна,
Веселость ваша не скромна,
У вас тотчас уж острота́ готова,
А сами вы…
Да! грозный взгляд, и резкий тон,
И этих в вас особенностей бездна;
А над собой гроза куда не бесполезна.
Я странен, а не странен кто ж?
Тот, кто на всех глупцов похож;
Молчалин, например…
Примеры мне не новы;
Заметно, что вы желчь на всех излить готовы;
А я, чтоб не мешать, отсюда уклонюсь.
Оставимте мы эти пренья,
Перед Молчалиным не прав я, виноват;
Быть может, он не то, что три года назад:
Есть на земле такие превращенья
Правлений, климатов, и нравов, и умов;
Есть люди важные, слыли за дураков:
Иной по армии, иной плохим поэтом,
Иной… Боюсь назвать, но признаны всем светом,
Особенно в последние года,
Что стали умны хоть куда.
Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый,
Но есть ли в нем та страсть? то чувство? пылкость та?
Чтоб кроме вас ему мир целый
Казался прах и суета?
Чтоб сердца каждое биенье
Любовью ускорялось к вам?
Чтоб мыслям были всем и всем его делам
Душою – вы, вам угожденье.
Сам это чувствую, сказать я не могу,
Но что теперь во мне кипит, волнует, бесит,
Не пожелал бы я и личному врагу,
А он. смолчит и голову повесит.
Конечно, смирен, все такие не резвы́;
Бог знает, в нем какая тайна скрыта;
Бог знает, за него что выдумали вы,
Чем голова его ввек не была набита.
Быть может, качеств ваших тьму,
Любуясь им, вы придали ему;
Не грешен он ни в чем, вы во сто раз грешнее.
Нет! нет! пускай умен, час от часу умнее,
Но вас он сто́ит ли? вот вам один вопрос.
Чтоб равнодушнее мне понести утрату,
Как человеку вы, который с вами взрос,
Как другу вашему, как брату,
Мне дайте убедиться в том;
Потом
От сумасшествия могу я остеречься;
Пущусь подалее простыть, охолодеть,
Не думать о любви, но буду я уметь
Теряться по́ свету, забыться и развлечься.
Что притворяться?
Молчалин давеча мог без руки остаться,
Я живо в нем участье приняла;
А вы, случась на эту пору,
Не позаботились расчесть,
Что можно доброй быть ко всем и без разбору;
Но, может, истина в догадках ваших есть,
И горячо его беру я под защиту:
Зачем же быть, скажу вам напрямик,
Так невоздержну на язык?
В презреньи к людям так нескрыту?
Что и смирнейшему пощады нет. чего?
Случись кому назвать его:
Град колкостей и шуток ваших грянет.
Шутить! и век шутить! как вас на это станет!
Ах! боже мой! неужли я из тех,
Которым цель всей жизни – смех?
Мне весело, когда смешных встречаю,
А чаще с ними я скучаю.
Напрасно: это всё относится к другим,
Молчалин вам наскучил бы едва ли,
Когда б сошлись короче с ним.
Зачем же вы его так коротко узнали?
Я не старалась, бог нас свел.
Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел:
При батюшке три года служит,
Тот часто бе́з толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты души простит.
И между прочим,
Веселостей искать бы мог;
Ничуть: от старичков не ступит за порог;
Мы ре́звимся, хохочем,
Он с ними целый день засядет, рад не рад,
Играет…
Целый день играет!
Молчит, когда его бранят!
Конечно, нет в нем этого ума,
Что гений для иных, а для иных чума,
Который скор, блестящ и скоро опротивит,
Который свет ругает наповал,
Чтоб свет об нем хоть что-нибудь сказал;
Да эдакий ли ум семейство осчастливит?
Сатира и мораль – смысл этого всего?
Чудеснейшего свойства
Он наконец: уступчив, скромен, тих,
В лице ни тени беспокойства
И на душе проступков никаких,
Чужих и вкривь и вкось не рубит, —
Вот я за что его люблю.
Докончить я вам пособлю
Молчалина изображенье.
Но Скалозуб? вот загляденье:
За армию стоит горой,
И прямизною стана,
Лицом и голосом герой…
Явление 2
Сударыня, за мной сейчас
К вам Алексей Степаныч будет.
Простите, надобно идти мне поскорей.
