Люди, годы, жизнь, книга VI (145 стр.)
Повествование о своей жизни я оборвал на первой главе той части, которая для меня должна быть последней и о которой слишком трудно писать,- это сегодняшний день. С начала 1954 года, когда я дописал «Оттепель», прошло больше десяти лет. Я продолжал колесить по миру, читал книги новых авторов, встречался с друзьями, любил, терзался, надеялся.
Я жил, кажется, гуще, порой и острее, чем в молодости. Оказалось, что я не знал ни глубины некоторых чувств, ни голоса тишины, ни всей ценности последних солнечных дней поздней осени.
За последние годы умерли Фальк, Незвал, Жолио, Ривера, Кончаловский, Пастернак, Леже, Заболоцкий, Хемингуэй, Назым Хикмет. Я чувствую, до чего поредел лес моей жизни, нежно и суеверно гляжу на живых друзей, а вечером утешаюсь тенями подростков.
Я узнал К. Г. Паустовского,- прежде я очень редко встречался с ним, знал большого мастера, а увидел благородного, доброго и смелого человека. Мы подружились на старости. Меня поддерживает сознание, что Константин Георгиевич жив, что завтра он, наверно, еще что-то скажет, что он мой ровесник и пережил многое из того, что написано в этой книге, что он не только высокий мастер и человек встревоженной совести, что весной 1963 года он пришел ко мне и поддержал меня в трудные дни.
Я полюбил Виктора Некрасова, крепкого, неуступчивого и чрезвычайно совестливого писателя, оказалось, что возраст не стена: есть и у старости свои окна и двери.
Мне нелегко было написать эту книгу. Сколько бы я ни говорил о взлете науки или о борьбе за мир, все равно я знал, что исповедуюсь на площади. Помогало мне сознание, что, рассказывая об умерших друзьях, особе, порой вставляя дорогое имя, я борюсь против забвения, пустоты, небытия, которые, по хорошим словам Жолио, противны человеческой природе.
Критиковали, да и будут критиковать не столько мою книгу, сколько мою жизнь. Но начать жизнь сызнова я не могу. Я не собирался никого поучать, не ставил себя в пример. Я слишком часто говорил о своем легкомыслии, признавался в своих ошибках, чтобы взяться за амплуа старого резонера. Притом я сам с охотой послушал бы мудреца, способного дать ответ на многие вопросы, которые продолжают меня мучить. Мне хотелось рассказать о прожитой жизни, о людях, которых я встретил: это может помочь некоторым читателям кое над чем задуматься, кое-что понять.
Сейчас у меня слишком много желаний и, боюсь, недостаточно сил. Кончу признанием: я ненанижу равнодушие, занавески на окнах, жесткость и жестокость отъединения. Когда я писал о друзьях, которых нет, порой я отрывался от работы, подходил к окну, стоял, как стоят на собраниях, желая почтить усопшего; я не глядел ни на листву, ни на сугробы, я видел милое мне лицо. Многие страницы этой книги продиктованы любовью. Я люблю жизнь, не каюсь, не жалею о прожитом и пережитом, мне только обидно, что я многого не сделал, не написал, не догоревал, не долюбил. Но таковы законы природы: зрители уже торопятся к вешалке, а на сцене герой еще восклицает: «Завтра я…» А что будет завтра? Другая пьеса и другие герои.
Не знаю, правильно ли я поступил, закончив пятую часть моей книги маем 1945 года: ведь все, о чем мне предстоит рассказать в последней части, началось год спустя.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Люди, годы, жизнь. Воспоминания в трех томах
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Давно мне хочется написать о некоторых людях, которых я встретил в жизни, о некоторых событиях, участником или свидетелем которых был; но не раз я откладывал работу: то мешали обстоятельства, то брало сомнение — удастся ли мне воссоздать образ человека, картину, с годами потускневшую, стоит ли довериться своей памяти. Теперь я все же сел за эту книгу — откладывать дольше нельзя.
Тридцать пять лет назад в одном из путевых очерков я писал: «Этим летом, в Абрамцеве, я глядел на клены сада и на покойные кресла. Вот у Аксакова было время, чтобы подумать обо всем. Его переписка с Гоголем — это неторопливая опись души и эпохи. Что оставим мы после себя? Расписки: «Получил сто рублей» (прописью). Нет у нас ни кленов, ни кресел, а отдыхаем мы от опустошающей суеты редакций и передних в купе вагона или на палубе. В этом, вероятно, своя правда. Время обзавелось теперь быстроходной машиной. А автомобилю нельзя крикнуть «остановись, я хочу разглядеть тебя поподробнее!». Можно только сказать про беглый свет его огней. Можно, — и это тоже исход, — очутиться под его колесами».
Многие из моих сверстников оказались под колесами времени. Я выжил — не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею.
Я был прав, сказав очень давно, что наша эпоха оставит мало живых показаний: редко кто вел дневник, письма были короткими, деловыми — «жив, здоров»; мало и мемуарной литературы. Есть на то много причин. Остановлюсь на одной, которая, может быть, не всеми осознана: мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нем хорошенько подумать. За полвека множество раз менялись оценки и людей и событий; фразы обрывались на полуслове; мысли и чувства невольно поддавались влиянию обстоятельств. Путь шел по целине; люди падали с обрывов, скользили, цеплялись за колючие сучья мертвого леса. Забывчивость порой диктовалась инстинктом самосохранения: нельзя было идти дальше с памятью о прошлом, она вязала ноги. Ребенком я слышал поговорку: «Тому тяжело, кто помнит все» — и потом убедился, что век был слишком трудным для того, чтобы волочить груз воспоминаний. Даже такие потрясшие народы события, как две мировых войны, быстро становились историей. Издатели во всех странах теперь говорят: «Книги о войне не идут…» Одни уже не помнят, другие не хотят узнать о минувшем. Все смотрят вперед; это, конечно, хорошо; но древние римляне не зря обожествляли Януса. У Януса было два лица, не потому, что он был двуличным, как часто говорят, нет, он был мудрым: одно его лицо было обращено к прошлому, другое — к будущему. Храм Януса закрывали только в годы мира, а за тысячу лет это случалось всего девять раз — мир в Риме был редчайшим событием. Мое поколение не походило на римлян, но мы тоже можем пересчитать на пальцах более или менее спокойные годы. Однако, в отличие от римлян, мы, кажется, считаем, что о прошлом следует думать только в эпоху глубокого мира…
Когда очевидцы молчат, рождаются легенды. Мы иногда говорим «штурмовать бастилии», хотя Бастилию никто не штурмовал — 14 июля 1789 года было одним из эпизодов Французской революции; парижане легко проникли в тюрьму, где оказалось очень мало заключенных. Однако именно взятие Бастилии стало национальным праздником Республики.
Образы писателей, дошедшие до последующих поколений, условны, а порой находятся в прямом противоречии с действительностью. До недавнего времени Стендаль казался читателям эгоистом, то есть человеком, поглощенным своими собственными переживаниями, хотя он был общительным и эгоизм ненавидел. Принято считать, что Тургенев любил Францию, ведь он там провел много времени, дружил с Флобером; на самом деле он не понимал и недолюбливал французов. Одни считают Золя человеком, познавшим различные соблазны, — автором «Нана»; другие, вспоминая его роль в защите Дрейфуса, видят в нем общественного деятеля, страстного трибуна; а тучный семьянин был на редкость целомудренным и, за исключением последних лет своей жизни, далеким от гражданских бурь, потрясавших Францию.
Проезжая по улице Горького, я вижу бронзового человека, очень заносчивого, и всякий раз искренне удивляюсь, что это памятник Маяковскому, настолько статуя не похожа на человека, которого я знал.
Прежде легендарные образы складывались десятилетиями, порой веками; теперь не только самолеты быстро пересекают океаны, люди мгновенно отрываются от земли и забывают о пестроте, о сложности ее рельефа. Иногда мне кажется, что некоторое потускнение литературы, которое во второй половине нашего века замечается почти повсеместно, связано с быстротой превращения вчерашнего дня в условность. Писатель очень редко изображает действительно существующих людей — такого-то Иванова, Дюрана или Смитса; герои романа — сплав, в который входят и множество встреченных писателем людей, и его собственный душевный опыт, и его понимание мира. Может быть, история — романист? Может быть, живые люди для нее прототипы, и она, переплавляя их, пишет романы — хорошие или плохие?…
Все знают, насколько разноречивы рассказы очевидцев о том или ином событии. В конечном счете, как бы ни были добросовестны свидетели, в большинстве случаев судьи должны положиться на свою собственную прозорливость. Мемуаристы, утверждая, что они беспристрастно описывают эпоху, почти всегда описывают самих себя. Если бы мы поверили в образ Стендаля, созданный его ближайшим другом Мериме, мы никогда бы не поняли, как мог светский человек, остроумный и эгоцентричный, описать большие человеческие страсти, — к счастью, Стендаль оставил дневники. Политическая буря, разразившаяся в Париже 15 мая 1848 года, описана Гюго, Герценом и Тургеневым; когда я читаю их записи, мне кажется, что речь идет о различных событиях.
Иногда разноречивость показаний диктуется несходством мыслей, чувствований, иногда она связана с самой обычной забывчивостью. Десять лет спустя после смерти Чехова люди, хорошо знавшие Антона Павловича, спорили, какие у него были глаза — карие, серые или голубые.
Память сохраняет одно, опускает другое. Я помню в деталях некоторые картины моего детства, отрочества, отнюдь не самые существенные; помню одних людей и начисто забыл других. Память похоже на фары машины, которые освещают ночью то дерево, то сторожку, то человека. Люди (особенно писатели), рассказывающие стройно и подробно свою жизнь, обычно заполняют пробелы догадками; трудно отличить, где кончаются подлинные воспоминания, где начинается роман.
Я не собираюсь связно рассказать о прошлом — мне претит мешать бывшее в действительности с вымыслом; притом я написал много романов, в которых личные воспоминания были материалом для различных домыслов. Я буду рассказывать об отдельных людях, о различных годах, перемежая запомнившееся моими мыслями о прошлом. Видимо, это будет, скорее, книга о себе, чем об эпохе. Конечно, я расскажу о многих людях, которых знал, — о политических деятелях, о писателях, о художниках, о мечтателях, об авантюристах; имена некоторых из них известны всем; но я не беспристрастный летописец, и это будут только попытки портретов. Да и события, большие или незначительные, я попытаюсь описать не в их исторической последовательности, а в их связи с моей маленькой судьбой, с моими сегодняшними мыслями.
Я никогда не вел дневников. Жизнь была, скорее, беспокойной, и мне не удалось сохранить письма друзей — сотни писем пришлось сжечь, когда фашисты оккупировали Париж; да и потом письма, скорее, уничтожались, чем хранились. В 1936 году я написал роман «Книга для взрослых»; он отличается от других моих романов тем, что в него вставлены главы мемуарного характера. Кое-что я возьму из этой давней книги.
Некоторые главы я считаю преждевременным печатать, поскольку в них речь идет о живых людях или о событиях, которые еще не стали достоянием истории; постараюсь ничего сознательно не искажать — забыть про ремесло романиста.
Камень всегда холоден, по своей природе он отличен от человеческого тела, но с древнейших времен скульпторы брали мрамор, гранит или же металл — бронзу — для изображения человека. Только когда перед ними вставали декоративные замыслы, они прибегали к дереву, хотя, конечно, дерево куда ближе к
«Если мы хотим идти вперед, то одна нога должна остаться на месте, в то время как другая делает следующий шаг. Это – первый закон всякого прогресса» (ЕГЭ обществознание)
Венгерский общественный деятель И. Этвеш высказал следующую мысль: «Если мы хотим идти вперед, то одна нога должна остаться на месте, в то время как другая делает следующий шаг. Это – первый закон всякого прогресса». Идея автора состоит в том, что всякое развитие должно идти с определённым темпом. Если изменения происходят за слишком короткий период времени, общество может оказаться неспособным принять новое так быстро.
Я согласна с мнением И. Этвеша. Помимо теоретических доводов, в пользу его идеи можно привести различные примеры из истории и литературы.
Вспомним «великие реформы» Александра II, которые затронули все сферы российского общества, привели к отмене крепостного права и кардинальному изменению системы местного самоуправления. Они внесли такие резкие перемены, что общество не было готово принять всё и сразу, и через некоторое время последовали так называемые «контрреформы» Александра III, которые привели общественный прогресс к «шагу назад».
В произведении Булгакова «Собачье сердце» мы также видим подтверждение словам автора. Профессор Преображенский решается провести революционный эксперимент и пересаживает человеческий гипофиз собаке. Результатом становится неспособность новоиспечённого члена общества полностью социализироваться. Это обусловили два фактора: резкие изменения, происходившие с Шариковым, и отсутствие в истории подобного опыта по превращению животного в человека. Оба они подтверждают, что изменения должны происходить плавно.
Таким образом, прав был И. Этвеш, утверждая о необходимости постепенного внедрения изменений в общественную жизнь. Прогресс будет происходить без негативных последствий тогда и только тогда, когда каждый шаг навстречу новому будет обдуманным и производиться с оглядкой на исторический опыт.
Смысл высказывания раскрыт верно, однако фраза «Идея автора состоит в том» некорректна, поскольку Вы раскрываете не автора, а его ЦИТАТУ.
Недостаточно теории для получения максимального балла. Необходимо было также раскрыть понятие общественного прогресса, указать несколько критериев данного явления. Кроме того, социальную динамику желательно заменить на общественное развитие, поскольку формы общественных изменений (эволюция, революция, реформа и др.) связаны непосредственно с понятием «общественное развитие».
Приведены два корректных примера, не дублирующих друг друга по содержанию.
Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ
Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.
Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.
Нельзя идти вперед шагая только одной ногой
Венгерский общественный деятель И. Этвеш высказал следующую мысль: «Если мы хотим идти вперед, то одна нога должна остаться на месте, в то время как другая делает следующий шаг. Это – первый закон всякого прогресса». Идея автора состоит в том, что всякое развитие должно идти с определённым темпом. Если изменения происходят за слишком короткий период времени, общество может оказаться неспособным принять новое так быстро.
События, имевшие место в истории человечества, подтверждают, насколько эволюционный процесс органичнее революционных взрывов. Более того, как показывают исследования, общество и отдельный человек способны единовременно усвоить не более трети новой информации, что свидетельствует о неэффективности мгновенных коренных изменений.
Я согласна с мнением И. Этвеша. Помимо теоретических доводов, в пользу его идеи можно привести различные примеры из истории и литературы.
Вспомним «великие реформы» Александра II, которые затронули все сферы российского общества, привели к отмене крепостного права и кардинальному изменению системы местного самоуправления. Они внесли такие резкие перемены, что общество не было готово принять всё и сразу, и через некоторое время последовали так называемые «контрреформы» Александра III, которые привели общественный прогресс к «шагу назад».
В произведении Булгакова «Собачье сердце» мы также видим подтверждение словам автора. Профессор Преображенский решается провести революционный эксперимент и пересаживает человеческий гипофиз собаке. Результатом становится неспособность новоиспечённого члена общества полностью социализироваться. Это обусловили два фактора: резкие изменения, происходившие с Шариковым, и отсутствие в истории подобного опыта по превращению животного в человека. Оба они подтверждают, что изменения должны происходить плавно.
Таким образом, прав был И. Этвеш, утверждая о необходимости постепенного внедрения изменений в общественную жизнь. Прогресс будет происходить без негативных последствий тогда и только тогда, когда каждый шаг навстречу новому будет обдуманным и производиться с оглядкой на исторический опыт.
Философия: «Если мы хотим идти вперед, то одна нога должна остаться на месте, в то время как другая делает следующий шаг. Это – первый закон всякого прогресса, одинаково применимый как к целым народам, так и к отдельным людям» (И. Этвеш) (ЕГЭ обществознание)
И. Этвеш в данном высказывании затрагивает серьёзную для человека идею – прогресс. Он старается донести мысль, что не нужно стараться получить всё и сразу. Лучше делать маленькие шаги, которые постепенно будут приближать к желаемому результату. И вовсе неважно касается дело одно человека, группы или всего общества в целом.
Для обоснования изложенной позиции можно привести теоретические доводы.
Обществу, как и каждому человеку в отдельности нужно двигаться вперед, а именно должен быть прогресс – направление развития от низшего к высшему, повышение уровня и усложнения способа организации. Это также получение новых навыков – умение, приобретённое путём повторения и доведения до автоматизма. В противном случае наступит регресс – направление развития от высшего к низшему, что послужит дезорганизации общества.
Помимо теоретических доводов можно привести ряд конкретных примеров. Опираясь на социальный опыт, можно рассмотреть процесс обучения человека. Мы не в одно мгновение получаем всю информацию, которой владеем на данный момент. Это происходит постепенно: сначала родители учат нас ходить, говорить, затем мы переходим к обучению в школе, где получаем навык чтения, письма, рисования, учимся рассуждать и излагать свои мысли и так далее. Причём каждый шаг к изучению чего-то нового связан с предыдущим, например, если бы мы не научились говорить в детстве, то вряд ли смогли бы учится или работать сейчас.
Также примером может стать историческое событие – Февральская революция в 1917 году. Казалось бы, что все хотели, как лучше: избавиться от монархии и даровать свободу каждому, но слишком резкие изменения в устройстве общества имели негативный характер, люди были просто не готовы к таким глобальным переменам, они не знали, что теперь делать и как быть. Именно поэтому Этвеш говорит, что «одна нога должна остаться на месте, в то время как другая делает следующий шаг», если бы в то время люди задумались и последовали бы этому закону, то изменения были бы плавными, а общество успело бы подготовиться к грядущим изменениям.
Таким образом, нельзя не согласиться с данным выражением, во время прогресса не стоит торопиться, пусть лучше он будет долгим, но конечный результат порадует качеством.
Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.
