Почему невозможен коммунизм?
Социологическая зарисовка
Mar 3, 2015 · 4 min read
За более чем сотню лет не получилось создать успешное коммунистическое общество
Коммунизм противоречит социальной сути человечества: частная собственность — один из важнейших социальных институтов
Отрицание частной собственности ведет социум к деградации и краху
Вопрос простой и сложный одновременно. Для людей с относительно высоким уровнем эрудиции, знания истории и гражданской позицией этот вопрос не актуален как таковой. Они исходят из простого тезиса: если за более чем сотню лет не получилось создать процветающее или относительно обеспеченное коммунистическое общество, то и не стоит педалировать эту идею. Для них — практика есть критерий истины. Но даже в таком случае вопрос остается актуальным: почему коммунизм невозможен.
КНДР — хрестоматийный пример убо ж ества коммунизма. Оппоненты возражают, что в Северной Корее нет коммунизма или социализма. Там де-факто монархия. Согласен, но эту систему создавали именно под красным флагом. Официально там строят коммунистическое общество.
Врожденный порок капитализма — неравное распределение благ; врожденное достоинство социализма — равное распределение нищеты
Уинстон Черчилль
Коммунизм несовместим с нормальным социумом
И тут стоит разобраться. Часто слово “социум” употребляют, как синоним слову “общество”, но это ошибка. Обществом можно назвать набор индивидов, как ситуативный, так и долгосрочный. Общество — посиделки на кухне, например. Или общество любителей пива и прочие “группы по интересам”.
Социум — это прежде всего отношения, правила поведения, связи, которые возникают в обществе и между конкурентными людьми. Социум институционален по своей сути. Сложно, правда? Тогда нужно пояснить, что такое социальный институт. Книги и научные энциклопедии пестрят определениями понятия социальный институт. Неподготовленному их трудно понять и усвоить. Я поступлю проще.
Еще во время преподавания в университете я для себя вывел простое определение понятия “социальный институт”. Сугубо инструментальное.
Социальные институты выполняют в обществе аналогичную функцию, что инстинкты в животной среде
Вот тут нужен экскурс в социальную историю. Первые (фундаментальные) социальные институты формировались сугубо инстинктивно: семья, частная собственность и государство. Причем основная функция государства — защита семьи и частной собственности. Если оно не выполняет данную функцию или делает это очень плохо, то такое государство можно назвать кризисным.
Итак, первый институт — семья, которая пришла на смену первобытным половым связям. Мне тут въедливые специалисты могут сказать, что вопрос еще и в том, какая форма была у первобытной семьи и т.д. Но это все частности, которые не портят общую картину. Раз уж социальные институты = инстинкты, то какой инстинкт стал причиной возникновения семьи как явления?
Самый частый и самый неправильный ответ — инстинкт продолжения рода. Неправильный — потому что человек успешно плодится за пределами семьи. Эпоха промискуитета — тому доказательство. Тут свою роль сыграло не чувство страха и постепенное осознание того, что от близких браков рождаются больные дети.
Нет, думаю, что все гораздо проще. Тут играл главный фактор — инстинкт самосохранения. Женщина вместе с новорожденным не могла выжить в первые месяцы жизни без посторонней помощи. Первобытные семьи изначально были матриархальными. Тогда нередко мать и дочь могли родить одновременно. Фактически, более взрослые женщины направляли мужчин на поиск добычи, а сами занимались детьми и роженицами.
Это важный элемент социальной эволюции. Поэтому если заходит спор, кто в семье главный, — муж или жена, — правильный ответ будет: бабушка. Но это отдельный разговор. Вернемся к социальным интитутам. Одновременно с первобытной семьей зарождается институт частной собственности. У каждого из должно быть что-то личное. Тогда личными в первую очередь были дети и подручные средства для охоты, рыбалки или собирательства.
В процессе неолитической революции личной становилась и земля, на которой сеяли. Конечно, процесс оформления социальных институтов занимал столетия, если сравнить хронологию истории человечества с копьем, то большая часть его длинны будет занята эпохой палеолита, мезолита и неолита. Современная (письменная) история — всего лишь наконечник копья.
Как выше было сказано, государство (сюда можно добавить и право, как социальный институт, так как они идут неразрывно) замыкает триаду фундаментальных социальных институтов. Оно сформировалось как механизм защиты семьи и частной собственности. Классическая западная правовая система — римская — была построена именно на гарантиях для собственником. В Риме собственностью свободного человека были жена и дети.
Римское общество классифицировалось по имущественному признаку. Статус человека зависил от его состояния. Нередко было так, что свободный человек (не раб, а именно свободный римский гражданин) не имел никакой собственности, кроме детей. Таких в Риме называли “пролетариями”. Слово, которым так гордились коммунисты и устраивали “диктатуру пролетариата”, в римской практике означало сброд, который ничего кроме детей в этой жзни сделать не мог. Интересное замечание, неправда ли?
Семья, частная собственность и государство — определяют наш социальный облик. Именно благодаря эволюции данных институтов мы отличаемся от наших “родственников” по семейству Гоминиды — орангутанов, горилл или шимпанзе.
Коммунизм невозможен, потому что он (в классической трактовке) отрицает семью, частную собственность и государство. Согласно учению Маркса о социально-экономических формациях, коммунизм, который “гарантированно” должен был сменить капитализм, приведет к отмиранию государства как такового. Касательно отношения комми к частной собственности много рассказывать не нужно. В памяти народной ищи живы воспоминания о колхозах и прочих “прелестях” коллективизации. А как комми относились к такому явлению, как семья и половым отношениям вообще, можно прочесть тут.
Что нам мешает построить коммунизм?
Впрочем, дело не только в этих объективных обстоятельствах, но и в обстоятельствах субъективных. Почему утопии никого не интересуют? Ведь на протяжении всей предшествующей истории человечества интерес к утопическим проектам был всегда. Но мы живем в странном безвременье, когда нечто утопичное, напрямую взывающее к будущему, не востребовано, а востребовано нечто другое.
Вроде бы очень часто раздаются крики по поводу необходимости «образа будущего» и вроде как отсутствие этого образа многих беспокоит. Но внимательно посмотришь на такого очередного крикуна и понимаешь: а будущее-то ему и не нужно вовсе, а нужно что-то другое. Что?
Будущее невозможно без прихода новизны. Да, собственно, это и есть новизна. Однако, новизна, приходя в мир, трансформирует все старые системы, и даже меняет самого человека, во всяком случае, что касается его ментальных матриц, сознания и многого другого. Поэтому, каким бы мягким ни был приход новизны, он всегда болезнен, ибо старое сопротивляется. Да, потом новое начинает строить связи со старым, но, во-первых, обычно несколько погодя, а во-вторых, оно строит диалог со старым на своих, новых основаниях и что-то берет из прошлого, а что-то нет. Кроме того, при приходе новизны и той трансформации, которую она производит, всегда есть риск, что трансформация может быть и не успешной и, в итоге, можно просто потерять наличествующее и ничего не приобрести взамен.
Эти два неотменяемых аспекта новизны, люди чувствуют, что называется, «печенкой». Они боятся той боли, которую вызывает трансформация и того риска, который она за собой несет. Это похоже на страх перед хирургической операцией, которая всегда болезненна, а ее успех не гарантирован. Однако часто операция бывает необходимой, ибо если ее не произвести, то человек просто умрет. Сегодня же мы живем в такой переломный момент, когда понятно, что что-то делать надо, но одновременно с этим — «и хочется и колется». Хочется подстраховаться, сделать так, чтобы новый мир пришел как-то незаметно и затронул все что угодно, но только не нас самих.
БУДЬТЕ В КУРСЕ
Это противоречивое желание особенно хорошо видно, когда речь заходит об идеологии. В принципе, большинство граждан, накушавшись всех прелестей общества, в котором отсутствуют любые нормы и приличия, что, в свою очередь, порождено отсутствием целей, то есть устремленности в будущее, уже согласны, что идеология необходима. Однако, опять же, когда ты внимательно смотришь на человека, который заявляет о необходимости идеологии, то сразу видно, что идеологию он хочет для других, но не для себя.
Ввиду изложенного выше, я попробую проплыть между Сциллой и Харибдой, между утопией и мертвой прагматикой. Говорить с человеком, который хочет гарантий, о новизне — бесполезно. Однако и «прыгать в омут с головой» в XXI веке тоже нельзя. Поэтому любой разговор о будущем должен сочетать в себе утопичность, в том смысле, что должно говориться о новизне и новом мире, и прагматичность, то есть основываться на каких-то реальных основаниях. Ведь любая хирургическая операция не дает гарантий успеха, однако обещает выздоровление на основании таких-то и таких-то объективных данных, а так же на основании профессионализма хирурга. Этими «данными» и основанным на них прогнозом я тут и займусь.
Человечество тысячелетиями мечтает о возврате в некое райское прошлое. Это мечтание носит столь фундаментальный характер и так прочно вошло «в плоть и кровь» человеческой культуры, что любой проект будущего, который не будет отвечать на это глубинное чаянье — обречен. Однако ответить на это чаянье — не значит призвать к возврату в прошлое. Ведь вернуться ни в какое прошлое по-настоящему невозможно. Можно, скажем, восстановить СССР, однако, как надеюсь понятно любому адекватному человеку, это будет новый СССР, а не старый. Стало быть, вернуться в благое прошлое можно только на новом историческом витке. По сути дела, вся человеческая история — это сплошная череда попыток вернуться в так или иначе понимаемое прошлое. Любая утопия, исторический проект адресовали к тем или иным идеалам, которые существовали когда-то. Отсюда неискоренимая мечта о «Золотом веке», христианские представления об утерянном рае и многое другое.
Однако сегодня только очень странные люди могут верить в то, что рай действительно существовал когда-то в древности. Даже поверхностный осмотр пещерной живописи, археологических раскопок и чтение сохранившихся древних текстов показывают, что в прошлом жилось ой как не сладко. Людоедство как норма и другие чудовищные проявления древних человеческих обществ во многом связаны с тем, что человек почти всецело принадлежал природе. Но с другой стороны, если бы он принадлежал только ей, то никакого современного мира, в котором мы сегодня живем, не было бы, впрочем, как и человечества. Человек каким-то мучительным образом восходил, преодолевал мощь природных инстинктов и стихий. Стало быть, изначально, помимо некоей слиянности человека с природой, существовало и не менее древнее человеческое начало, которое этой слиянности противостояло. Кроме того, и сама природа не так проста и не сводится только лишь к грызне. Развитие и усложнение форм происходило и до появления человека, который только потом стал главным ее преобразителем.
Не вдаваясь далее в детали этой сложнейшей проблематики, можно с уверенностью сказать, что удовлетворение древних чаяний человечества по возврату в некий рай, по существу, может быть только возвратом к определенному началу, с опорой на которое на новом историческом витке может быть воссоздан новый способ жизни. По подобной достаточно универсальной схеме, например, восстанавливался древний Рим в виде Священной римской империи, которая не была историческим древним Римом, но создавалась на основе тех начал, которые были обнаружены в великом древнем предшественнике.
Но весь вопрос состоит в том, к какому началу вернуться. Ведь невзначай можно вернуться и к звериному началу и в итоге получить не рай, а царство зверя, но уже с ядерными зубами. Это начало очень легко опознается, и, честно говоря, пока человечество движется именно в этом направлении. Но существовало и другое начало.
Зять Маркса Поль Лафарг много занимался религиоведением и искал истоки буржуазности и коммунизма в древних эпохах. Результаты его исследований не безусловны. Однако в целом, мне кажется, ему удалось нащупать верную нить. Главная ее суть состоит в том, что истоки коммунистичности нужно искать в первобытной общине до ее разложения.
Такой взгляд является более чем логичным. Ведь коммунизм всегда противопоставлял утверждению «человек человеку волк», утверждение, что «человек человеку товарищ и брат». Суть же первобытной общины, какой бы грубой она ни была, состояла в том, что она являлась сообществом близких, а не чужих людей, то есть являлась грубым и древним вариантом человеческого братства.
У такового древнего братства была своя экономическая система — экономика дара. Реальное существование этой экономики имеет достаточное количество подтверждений. Кроме того, достаточно хорошо известно, что продуктами разложения первобытной общины стали разделение труда и появление классового общества, о преодолении которых мечтали коммунисты. Однако, видимо, в основе разложения первобытной общины лежит еще более древняя новация — торговля.
Феномен торговли требует отдельного большого обсуждения, однако тут нужно сказать главное: торговые отношения могут осуществляться только между чужими людьми. Экономика дара начала разлагаться в тот момент, когда первобытная община встретилась с чужаками. Без этой встречи — торговые отношения невозможны.
А как была построена реальная экономика СССР? Она ведь была не рыночной. Если говорить очень грубо, то СССР был некоей корпорацией «своих», между которыми распределялись материальные блага. Распределение этих благ осуществлялось согласно заслугам перед «корпорацией» и согласно пониманию того, какое именно направление деятельности должно быть поощрено. Конечно — это еще не была экономика дара, но в ней уже реально действовали нерыночные принципы. Не был СССР до конца и братством людей. Однако, совершенно очевидно, что отношения между людьми в СССР были в 1000 раз более братские, чем сейчас. То есть СССР на современном историческом этапе, уже приближался к сущностным чертам первобытного коммунизма. А если такое приближение было возможно на практике, то, стало быть, коммунизм — не утопия, а возможный и реалистичный проект, который отвечает на фундаментальное чаянье человечества по возврату в древнее утраченное благо, которым являются братские взаимоотношения между людьми.
«Ад — это другие», — говориться в пьесе Сартра «За закрытыми дверями». Коли это так и останется таковым, то человечество ждет царство зверя. Если же это отчуждение человека от человека будет преодолено вместе с разделением труда и делением общества на классы, о чём мечтал Маркс, то тогда будут преодолены и торговые отношения, которые, попросту говоря, будут не нужны. А все вместе, это будет возвратом к первобытному коммунизму с его братскими отношениями и экономикой дара, но только — на новом историческом витке.
Но что именно могут дарить друг другу люди на новом историческом витке? В первобытной общине они дарили друг другу главным образом то, что сегодня называется «предметами первой необходимости». Но сегодня, очевидным образом, эти предметы на 99% производятся не людьми, а машинами. В таком виде эти предметы лишены человеческой ценности. Стало быть, эквивалентом грубого первобытного дарения, сегодня может стать дарение чего-то такого, что может быть произведено только человеком для человека. Это что-то может лежать только в сфере науки и культуры. Причем и искусство, и наука должны быть преобразованы таким образом, что они приобретут не анонимный, а личностный характер.
Скажут, что искусство всегда носило личностный характер. Прежнее искусство, пожалуй, да. Но музыка Баха, записанная как телефонный рингтон, очевидным образом безличностна. Кроме того, толпы «творческих личностей», которые сегодня изливают свое «искусство», благодаря «ютубу», адресуя его некоей безликой массе, обратная связь с которой осуществляется при помощи «лайков» и количества просмотров, на самом деле в большинстве своем ничего не дарят и не имеют отношения к творчеству в подлинном смысле этого слова.
Что же касается науки, то классическая наука просвещения носит сугубо объективный, безличностный характер. Но именно за это ее и критиковал Маркс, в том числе в своих «Тезисах о Фейербахе». Чуть позже этой проблемой очень серьезно занимался Эдмунд Гуссерль. Уже наработок этих двух великих философов достаточно для того, чтобы сказать, что новая ценностная наука — возможна.
Что же касается эффективности, то механизмы конкуренции, которые заменяют совесть денежной стоимостью, может заменить стыд. Советское общество, при помощи «досок почета», равно как и при помощи «общественных выговоров», пыталось внедрить именно не рыночный механизм стыда. И если в сфере производства «предметов первой необходимости» такая ставка на стыд не столь обязательна, то в сфере науки, культуры, а так же ряде других сфер (здравоохранении, образовании, военной службе и т. д) она единственно адекватна, ибо измерение этих сфер деньгами просто их убивает. И именно поэтому, даже в капиталистических странах, которые заботятся о процветании этих сфер, люди, задействованные в них, живут как бы в искусственно созданном внутри капиталистического общества коммунизме. Да и крупная капиталистическая корпорация никакой грызни внутри своих рядов не позволит, а будет работать на их сплочение, в том числе идеологическими методами.
Ну так и зачем же длить далее эту искусственность, если для реального дела, а не для «сферы услуг», любое общество начинает применять квазикоммунистические методы? Может, лучше перестать видеть в грызне путь к некоему древнему идеалу (антигуманистическому по своей сути) и освободить от нее человечность, тем более что есть бесценный опыт СССР? Ведь мешает этому лишь страх перед новизной и больше ничего.
Почему в принципе невозможно построить коммунизм
Разве это не хорошо? — вопрошают фанаты СССР. От каждого по способностям — каждому по потребностям. Поработал себе, пришёл в магазин, взял всё бесплатно — сиди ешь да радуйся!Что самое смешное — на самом деле весь этот «бесплатный» Коммунизм являлся обычной сказкой, и даже если его удалось бы построить — то жизнь при нём была бы намного хуже и уродливее, чем жизнь на «загнивающем Западе, где все лучше человеческие качества измеряются лишь звонкой монетой».
Сказка о чём-то там бесплатном при Коммунизме в СССР родилась ещё в довоенные времена, а окончательно оформилась в 1961 году, когда прошёл XXII съезд коммунистической партии. Именно на этом съезде Хрущёв объявил, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм и нынешнее поколение советских людей будет при нём жить. При этом не уточнялось — а каким, собственно, образом это должно быть достигнуто? Обычно ограничивались общими фразами — нужно ещё «более лучше» работать, бороться с бюрократами, плутократами, волюнтаристами и несунами, крепить оборону и в целом трудиться на благо Родины.
В СССР в школах не изучали классические утопии (вроде книги Томаса Мора), не читали антиутопии (вроде книг Замятина, Оруэлла, Платонова и Хаксли), а также не изучали Библию и книги других религий, поэтому практически никто не заметил, что сказка о неком идеальном Коммунизме к 1980 году — это обычный религиозный миф об «идеальном мире», подогнанный под современные реалии — мол, мы всем обществом туда движемся и обязательно туда попадём. При этом никто толком не представлял ни то, на что этот Коммунизм должен быть похож, ни то, как туда добраться.
После XXII съезда коммунистической партии огромными тиражами стали издаваться всяческие брошюры и атласы, которые рассказывали о том, как же будет хорошо жить при Коммунизме в 1980 году. Сказано о том, что начало — это половина дела, и Коммунизм, о котором мечтали много веков, будет вот-вот уже построен.
«Программа построения коммунизма в нашей стране составлена по точным научным расчетам» — уверяют авторы брошюры. Через 20 лет будет создано изобилие всех продуктов и товаров, люди будут работать по 6 часов и получать по потребностям, кажется чего проще — пришёл и взял.
Выше перечисляется всё то, что при Коммунизме будет точно бесплатно — квартиры, городской транспорт, учёба, детсткие сады, санатории и лекарства, а также разумеется вся еда и товары народного потребления (что вытекает из текста). Что самое смешное — некоторые действительно верили в то, что всё именно так и будет.
В стране нет ничего «бесплатного».Не устаю повторять простую мысль (недоступную фанатам СССР), что никаких «своих» денег у государства нет — оно лишь перераспределяет блага, произведённые всеми членами общества. Деньги на «бесплатные» квартиры, медицину и детские сады изымались бы из бюджета, который был наполнен всеми трудящимися гражданами. На практике это означает, что слесарь Василий за свою работу в месяц получил бы не 300, а 150 рублей, стоял бы 20 или 30 лет в очереди на «бесплатную» квартиру, после чего получил бы её — без права собственности и без права выбора. Не проще ли было бы слесарю Василию получать полную зарплату, платить из неё по 50 рублей в месяц по ипотеке с правом выбора типа жилья, района, города и с полным правом собственности на жильё после выплаты?
Совковое государство такой возможности не давало, рассказывая сказки о «бесплатных квартирах». Всё вышеперечисленное касается также «бесплатных» детсадов и «бесплатной» медицины — люди просто не знали, сколько они реально зарабатывают и сколько налогов платят на всё это «бесплатное». Это же касается и «бесплатных» промтоваров и «бесплатных» продуктов — на их производство были затрачены добытые в стране ресурсы, энергия и трудовое время граждан, что имеет определённую ценность. Если эта продукция изымается в одной части страны и «бесплатно» раздаётся в другой — то это не значит, что она «бесплатная», она не прилетела с неба — за неё заплатили своим трудом другие люди, вот и всё.
В общем, вся фишка «бесплатного» Коммунизма заключалась бы именно в этом самом распределении и перераспределении. Давайте подумаем, как выглядел бы реальный «бесплатный» коммунизм. Допустим, вы приходите в фотомагазин в счастливые времена наступившего Коммунизма и хотите «бесплатно» взять фотокамеру — как уверяют нас советские сказочники, это было бы возможно, если бы Коммунизм был построен. В магазине есть три вида фотокамер — дешевая «детская», полупрофессиональная и профессиональная, с тремя сменными объективами. Разумеется — вы захотите взять себе камеру получше. Тогда кто будет брать дешёвые и простые камеры — если всё будет «бесплатно» и можно будет брать, что хочешь? В общем, вы взяли дорогой фотоаппарат, да вот незадача — в первый же день его разбили. Назавтра вы идёте в магазин за таким же новым — при Коммунизме вам должны тут же выдать такой же второй — ведь всё кругом бесплатно, так?
И тут мы наталкиваемся на ограничения. Скорее всего, «бесплатно» взять самый дорогой фотоаппарат вам не разрешат — для этого нужно будет иметь какой-нибудь «значок классности фотографа». И второй фотоаппарат взамен разбитого вам взять тоже не разрешат — а разрешат взять, например, через год или три. В общем, при «бесплатном» коммунизме на промтовары выдавали бы какие-нибудь очередные «талоны» — которые можно было бы получать на работе в ограниченном количестве. Это было бы тем же аналогом денег, только намного худшим — так как получить их было бы сложнее, да и их покупательная способность была бы очень узкой, что вынуждало бы к «натуральному обмену» талонов на талоны и другим танцам с бубном.
Идём дальше. Бесплатные продукты. Тут та же история, что и с фотоаппаратом — приходите вы в магазин, и забираете себе «бесплатно» целого лосося на 15 килограммов — три самых лучших кусочка съедите сами, а остальное выбросите котам у подъезда. А на вечер возьмете пять банок черной икры — просто съесть ложкой под пиво. Разумеется, сделать такого вам никто бы не разрешил, ввели бы ограничения — скажем, вы можете брать 1 батон и 1 пакет молока в день, а лосося — раз в месяц. А банку чёрной икры — раз в год, а то на всех не хватит «бесплатного». Всё это регулировалось бы теми же талонами.
В общем, реальный «безденежный» коммунизм очень походил бы на общество абсурда — в котором уже не было бы денег, а люди занимались бы «натуральным обменом» квази-денег-талонов. Вам на работе дали месячный талон на лосося, но вы не любите рыбу — и ищете того, кто мог бы вам обменять его на талон на 20 пачек мороженого. А у коллеги по работе есть ценный талон на «бесплатную» стиральную машину — и вы год или два копите талоны на гвозди (которыми вас пичкают на работе), чтобы выменять у него этот редкий талон, но вот незадача — коллега в самый последний момент обменивает этот талон на талон на телевизор. И вот остаётесь вы с горой талонов на гвозди и без стиральной машины.
В этом обществе абсурдного «бесплатного Коммунизма» точно так же появилась бы своя «элита» — которая имела бы доступ ко всем необходимым талонам в любом количестве, а также свой бедный класс — который получал бы только минимальное количество продуктовых талонов и никогда — ценные талоны на технику или автомобили. Кроме того, государство получило бы новый инструмент принуждения — неугодных можно было бы месяцами «кормить» талонами на гвозди, а талоны на еду не выдавать — пусть делают, что хотят. И наоборот — поощрять особо угодливых какими-нибудь редкими талонами на видеомагнитофоны или модельную обувь.Также появились бы раздельные магазины для разных групп граждан — в зависимости от их «талонной платежеспособности» (дабы пресечь нелегальные манипуляции талонами).
Если вы работаете простым слесарем — то разумеется, талона на черную икру у вас попросту не может быть, он вам не положен — а значит, в магазине для вас будет только килька в томате (разумеется бесплатная), а в магазин с чёрной икрой вас даже не впустят — так как талон на икру мог попасть к вам только нелегально, и делать в таком магазине вам нечего.
В общем, этот ваш «бесплатный Коммунизм» был бы самой настоящей тюрьмой и обществом абсурда, который по прихоти какого-то усатого чёрта отменил бы деньги, ввергнув общество в настоящее средневековье, но зато «не как у буржуев». Это называется «назло маме отморожу уши».
