штирлиц доверять нельзя никому

Почему говорят: «нельзя верить никому и даже себе»?

Когда такое может быть?

Это просто повторяют фразу группенфюрера СС Мюллера, которую он сказал штандартенфюреру Штирлицу в незабываемом фильме «Семнадцать мгновений весны». Примерно так:»И запомните, Штирлиц, что в наше время нельзя верить никому. Даже самому себе.» А потом помолчал и добавил:»Мне- можно.»

Так что это не народная мудрость. Если слышите такую фразу, так люди просто повторяют полюбившийся слоган и все.

Верьте и людям и самой себе. Ничего плохого от этого не случится. Просто надо быть в своей вере соблюдаюшей здравый смысл. Кого знаете, тем верьте, а незнакомым остерегайтесь. Пусть пройдут вашу проверку на благонадежность и доверие, докажут, что им доверять можно.

Никому нельзя верить, потому что человек не постоянен в своих суждениях. По сути то же самое и с самим собой, где гарантия что под определенными обстоятельствами мы не изменим своим принципам? И в тему поговорка, в чем кого осудишь, в том и сам побудешь.

Не могу сказать насчёт «не верить никому», потому что не совсем согласна. Но вот насчёт «не верить себе» согласна полностью, потому что иногда совершаешь такое, что сам от себя не ожидал и происходит это непроизвольно.

Помню была шуточка в детстве. Никому нельзя верить даже себе. Хотел пукнуть наложил в штаны.

По поводу никому каждый сам решает верить или нет. А себе верить надо всегда. Априори. Пока не доказано обратное.

В своё время, подкованый идеологией социализма, был ярым его сторонником. после его провала наступил не страх, а опустошенность и растерянность. Но со временем всё устаканилось и сейчас воспринимаю жизнь такой какая есть и уже не строю никаких иллюзий.

Что значит верите в бессмертие, это же не религия что бы в неё верить, это научный факт к которому приближается человечество, пускай маленьким шагами, но все быстрее и быстрее.

Бессмертие это первый шаг к выходу в далекий космос! Бессмертие это возможность выйти на новые уровни науки.

Почему многие, воспринимают бессмертие как проклятие? Или как в сказках или кинофильмах у многих в голове заложено что человек при каждом случае смерти, будет воскресать где то! Это еще очень далекие технологии. о них еще рано говорить.

Бессмертие же как самое просто явление, это просто продление обычной биологической жизни человека на долгие годы, то есть если на вас упадет бетонная плита, то всё, если вы упадете в пропасть на острые камни, то то же всё! Не будет никаких воскрешений! То есть прервется обычная биологическая жизнь. пускай даже и 300 или 500 летнего экземпляра. Бессмертие не даёт уязвимости как в компьютерных играх, не включается режим бога IDDQD!

Кстати опасения по поводу перенаселения, так же не обоснованы! При увеличении сроков жизни человека, будут полностью перекроены все моральные и этические стороны жизни а так же и существующие алгоритмы.

Достичь же бессмертия, хотят многие деятели, которые нашли себя в жизни, и хотели бы существовать в этом мире подольше!

Источник

Никому нельзя верить

В этой жизни никому нельзя верить!Никому.Ну кроме себя,конечно.
Вот так этот мир поступает с нами.Чем больше доверяешь людям,
тем меньше они любят тебя.Это закон жизни, и с этим ничего не поделаешь!
А еще всем очень нравится врать во имя себя.Но это происходит от
безвыходности ситуации,ведь если ты не будешь стараться для своего
же блага,то тебя заклюют более умные и хитрые и даже не подумают,
что кому-то от этого станет плохо!
Со временем я стала умнее и хитрее, и теперь отношусь к чужим
проблемам бодее отстраненно потому что для меня самое главное,
чтобы все было хорошо у моей семьи и меня.Вот так устроена наша жизнь:
каждый сам за себя!

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

Российский лидер при этом отметил, что у него и Дональда Трампа есть как расхождения, так и точки соприкосновения.

Владимир Путин, президент РФ: «Кому верить или кому не верить? И можно ли вообще верить? Никому нельзя верить. С чего вы взяли, что президент Трамп мне доверяет, а я ему полностью доверяю? Дональд Трамп защищает интересы Соединенных Штатов Америки, я защищаю интересы РФ. У нас есть совпадающие интересы и мы ищем точки соприкосновения. У нас есть вопросы, по которым мы пока расходимся, и мы ищем варианты, как мы можем примирить эти расхождения, как можно сделать нашу работу конструктивной».

Владимир Путин: «Назовите мне хоть один факт, который говорит о сговоре в ходе предвыборной кампании в Соединенных Штатах. Это полный бред. Мы не были знакомы, президент только об этом сказал».

Путин при этом отметил, что не видит ничего необычного в том, что в российском обществе во время американских выборов сложились свои предпочтения, поскольку Трамп выступал за налаживание отношений с Россией.

Новости по теме

Встреча Путина и Трампа

Трамп заявил, что это Обама «отдал» Крым России

Трамп назвал встречу с Путиным одной из лучших в своей жизни

Белый дом изготовил жетон в честь встречи Трампа и Путина

Трамп готов прилететь в Москву после официального приглашения

Источник

Леонид БРОНЕВОЙ: «И запомните: верить в наше время нельзя никому, порой даже самому себе. Мне — можно. Хе-хе-хе!»

(Продолжение. Начало в № 3, в № 4)

«Брежнев позвонил Градовой и спросил: «А где Штирлиц?» — думал, они вместе живут. »

— Вернемся к Мюллеру: Всеволод Санаев, которого изначально планировали в этой роли снимать, насколько я знаю, сказал: «Я не могу, я.

— Да, а потом мы куда-то с ним ехали, и он недоумевал: «Как же я так отказался?». — «Не поняли вы ничего, а я сразу понял: самая интересная роль».

— Вы знали, что насто­ящий Мюллер ос­тал­ся жив и после вой­ны плотно сотрудничал с американцами?

— Ну, это слухи. Остался жив — да, но где бросил якорь, никто не знает (по одной из версий — в Ла­тинской Аме­рике, по другой — в США, по третьей — во­об­ще в СССР. — Д. Г.), а какой замечательный текст сочинил Семенов! Которому, кстати, Госпремию РСФСР не дали: нам дали, а его даже в список не вставили — что за хамство?

— А почему?

— Откуда я знаю? Человек был обижен до глубины души: посмотри, какое он произведение написал! Я просто одну сцену тебе напомню — с одноглазым Айс­маном, которого хорошо играл Куравлев, помнишь?

— Еще бы!

— Я говорю ему, что у Кальтен­бруннера «вырос огромный зуб на Штирлица». Айсман спрашивает: «На кого?». — «Да-да, на Штирлица. Единственный человек в разведке Шелленберга, к которому я отношусь с симпатией. Спокойный, не лизоблюд, без истерики и без показного рвения — не очень-то я верю тем, кто вертится вокруг начальства и выступает без нужды на наших партийных митингах: бездари, болтуны, бездельники, а этот молчун, я люблю молчунов. Если друг молчун, так это друг, а если враг, то это враг — я уважаю их, у них есть чему поучиться». Разве не замечательно? Это же музыка!

Дальше Айсман-Куравлев убеждает: «Я знаю Штирлица восемь лет, я с ним был в Испании, под Смоленском я видел его под бомбами — он высечен из кремня и стали», а я, то есть Мюллер, ему: «Что это вас на эпитеты потянуло? С усталости, а? Оставьте эпитеты нашим партийным бонзам, мы, сыщики, должны выражаться существительными и глаголами: «Он встретился», «Она сказала», «Он передал».

Потом еще один удивительный момент. «Что же делать?» — спрашиваю я у Айсмана. Он отвечает: «Я лично считаю, что нужно быть до конца честным перед самим собой — это определит все последующие действия и поступки», а Мюллер: «Действия и поступки — одно и то же».

— Характер какой!

— И в конце замечательно: «И запомните, что верить в наше время нельзя никому, порой даже самому себе. Мне — можно. Хе-хе-хе!».

— Класс!

— Вот, а Государственную премию СССР фильм не получил — только России. Спустя восемь лет больной Брежнев его посмотрел, заплакал — и дал Славе Тихонову «Золотую Звезду», нам с Табаковым Олегом Павловичем — по ордену Трудового Красного Знамени, остальным — ордена Дружбы народов.

— Ну, «Золотую Звезду» он дал ему, потому что думал, что это на­стоящий разведчик Исаев, да?

— (Смеется). Ну, перепутал. Позвонил Градовой и спросил: «А где Штирлиц?» — думал, они вместе живут.

— Лично звонил Градовой?

— Ну да, да! «Это Брежнев», — представился, а она: «Перестаньте разыгрывать!» — и положила трубку. Последовал тут же второй звонок: «Это правда я, Леонид Иль­ич». — «Да?». Не верила, потому что его мно­гие изображали.

— Мне нервный тик Мюллера запомнился.

— Это получилось случайно — мне ворот мундира очень жал, потому все время вертел головой, и вдруг Лиознова говорит: «Давайте это утвердим — как нервную краску в особо сложных местах, например, когда Мюллер узнает, что Штирлиц — шпион».

— Классный момент!

— Да, получилось, но это внешняя деталь, а текст, повторюсь, какой замечательный! «Как только где-нибудь вместо «здравствуйте» произнесут «хайль» в чей-то персональный адрес, знайте: там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение. Вам сколько будет в 1965-м? Под 70. Счастливчик! Вы доживете и будете играть свою партию: 70 лет — возраст расцвета политиков, а мне будет под 80, поэтому меня волнуют ближайшие предстоящие 10 лет. Если вы хотите делать свою ставку, не опасаясь меня, а, наоборот, рассчитывая на меня, помните: Мюллер, шеф гес­тапо, — старый уставший человек, он хочет дожить свои годы где-нибудь на маленькой ферме с голубым бассейном, и ради этого я готов поиграть в активность. И еще. Конечно, этого не надо говорить Борману, но сами это запомните. Для того чтобы из Берлина перебраться на маленькую ферму в тропики, не следует торопиться. Многие шавки фюрера побегут отсюда очень скоро и попадутся, а вот когда в Берлине будет грохотать русская канонада и солдаты будут сражаться за каждый дом, отсюда можно будет уйти, не хлопая за собой дверью. Уйти и унести тайну золота партии, которая известна только Борману и фюреру, а когда фюрер уйдет в небытие (Тихонов с ужасом на меня смотрит. — Л. Б.), надо быть очень полезным Борману: он тогда будет Монте-Кристо ХХ века, так что сейчас идет борьба выдержек, Штирлиц, а в подоплеке-то одна суть, одна — простая и понятная человеческая суть».

Кстати, когда Михаил Андреевич Суслов — второе в советском государстве лицо — на этот фильм напал, а его начальник Главного политуправления Советской Армии генерал Епишев поддержал, Андропов на­шу картину защитил очень резко, но те все равно победили: Госпремию СССР нам не дали. Андропов же главным консультантом Цвигуна назначил — замечательную личность. Ог­ром­ный че­ловек, странно ушедший из жизни.

— Очень стран­но! — за­стре­лил­ся, чтобы, как го­во­рят, не получить высшую меру за коррупцию в осо­бо крупных размерах.

— Суслов говорил: «Так, как этот Боровой, Броневой или кто он там, фашиста играть нельзя!».

— Обаятельным делать, да?

— Добрым и так далее, а Анд­ро­пов: «Нет, именно таких играть надо — тогда мы показываем, что дрались с обаятельным, сильным и умным врагом и победили, а если будем немцев выставлять дураками, с кем же тогда мы сражались?».

«Медведев спросил: «Какие у вас просьбы и пожелания?». Я плечами пожал: «Никаких». Он удивился: «Как?». Я: «А что, все что-то клянчат, да?»

— Знаю, что «Семнадцать мгновений весны» был любимым фильмом Андропова, но, подписывая вместо больного Брежнева указ о награждении артис­тов, вашу фамилию он не вспомнил и написал просто: «Мюллер».

— Наверное, это все же не так, потому что когда Лиознова повезла ему на дачу три серии, она говорила, что Андропов мою фамилию слышал.

Отсутствие информации есть полная слепота — тот, кто не информирован, оказывается в очень плохом положении. Я долго не был информирован, что она на дачу к нему ездила, а Андропов посмотрел и сказал: «Это Плятт, это Евстигнеев, это Тихонов, а вот этот, похожий на Черчилля, тот, который Мюллер, кто? Броневой? Я знал в Киеве Броневого — я тогда учился, и человек с такой фамилией меня приютил. Два месяца жил у него, он меня кормил и поил — без него с голоду бы умер».

— Потрясающе!

— Это дядька мой был, а я и не знал! Та же история, как тогда, когда у Дмитрия Анатольевича Медведева в гостях побывал.

— На 80-летие?

— В деревне Грязь.

— Да-да, и он получит в свое время, когда поддадут. Нельзя этого делать! — это возможно в Германии, во Франции, Англии, Америке, но не у нас.

— Вы так Медведеву и объяснили?

— Да: у меня двухкомнатная, сказал, квартира, и мне ничего больше не нужно — он очень был удивлен.

— Впервые немец, причем высокопоставленный, в советском кино был таким чертовски обаятельным изображен — я знаю, что вам даже письма приходили: «Дедушка Мюллер, мы все очень хотим быть похожими на вас» — писали прибалтийские третьеклассники.

— Ну да, но советская власть была, как ты понимаешь, этим не очень довольна.

— Анекдотов много ходило — о Мюллере и Штирлице.

— И самый удачный из них: «Штирлиц выстрелил в Мюллера — пуля отскочила. «Броневой», — подумал Штирлиц». Коротенький такой, остроумный. Тихонов, кстати, их не любил. Я говорил: «Чего ты, Слава? — ты ж вроде с юмором. Анекдоты — это показатель народной любви: посмотри, о Чапаеве сколько». Нет, он их не воспринимал.

— После «Семнадцати мгновений весны» на вас всенародная слава обрушилась — запоздавшая?

— Разумеется, но лучше поздно, чем никогда. Я же как стал артистом? Я когда-нибудь должен книгу написать, что ли: «Артист поневоле». Никуда же не брали, ну никуда! Хотел в дипломаты — закрыто, в военное училище — закрыто, в журналистику — закрыто. Куда можно? В театральный, но не в Москву — Школа-студия МХАТ меня тоже не ждет, поэтому только после Ташкента туда поступить попытался.

«Одна газета написала: «До чего после «Семнадцати мгновений» этот Броневой обнаглел! — не хочет даже по сцене ходить, ездит в коляске и раз лишь поднялся!»

— Вы, тем не менее, ее, эту славу, ощущали, чувствовали сумасшедшую популярность?

— Наверное, да, потому что больше стал зарабатывать, но я гастролером в Мос­ков­с­ком областном театре драмы работал, и был директор такой замечательный — Тартаковский Исидор Михалыч: его сын сейчас директор «Московской оперетты». Пригласил меня «Три минуты Мартина Гроу» играть, я изображал инвалида в коляске и только в конце вставал, так одна газета написала: «До чего после «Семнадцати мгновений» этот Броневой обнаглел! — не хочет даже по сцене ходить, ездит в коляске и раз лишь поднялся!».

Однажды я говорю: «Исидор Михалыч, у меня к вам вопрос. Объясните мне: в Театре на Малой Бронной я играю до 30 спектаклей в месяц, иногда по три в день — утром, днем и вечером, и 98 рублей получаю, а у вас исполняю в колясочке эту легкую роль — и за один спектакль 69 рублей 75 копеек вы мне платите. Пять спектаклей — 300 рублей: сумасшедшие деньги! Почему?». Тартаковский ответил: «Вы знаете, я вам советую больше никому никогда этот вопрос не задавать. Получаете? Налог платите? Ну и все!».

— Вы однажды признались, что истоков популярности роли Мюллера в «Семнадцати мгновениях» не понимаете.

— Сегодня этот фильм часто показывают — вы его смотрите?

— Нет, не могу больше! — и «Покровские ворота» тоже. Показывают, наверное, чтобы зритель возненавидел или потому, что больше транслировать нечего, но нельзя без конца «Иронию судьбы» крутить, «Семнадцать мгновений».

— Цветную версию вы видели?

— Безобразие! — но я Лиознову не обвиняю: ей заплатили, она нуждалась.

— В раскрашенном виде лич­но вы стали луч­­ше?

— Гораздо хуже. Один раз я вообще обратил внимание, что на экране красную повязку со свастикой «изучаю», а в это время идет текст — я его пропустил, к тому же там много документальных кадров, снятых на черно-белую пленку. Ну, «Зо­лушку» можно, наверное, делать цветной и яркой, а этот-то фильм зачем?

— В одном из интервью вы признались, что не прочь вернуться к Мюллеру еще раз.

— Но раньше можно было?

— Говорят, никогда не надо возвращаться. Вот вернулся я в Киев — дома своего не нашел: ну что в этом хорошего? До сих пор не понимаю, куда он подевался.

— Вы часто негодяев играли — почему?

— Жирная, как сказал Эфрос?

— Нет, строй лица не положительный. Положительный — у Стриженова, Ледогорова, Кузнецова.

— Актер — женская профессия?

— Да, профессия, в которой главная задача — понравиться зрителю, является женской. Мужчина не должен, не имеет права жить с задачей понравиться, это не его дело — поэтому ужасное ремесло, женское.

— Я очень люблю вашего Велюрова в «Покровских воротах» — вообще, по большому счету, потрясающий фильм, и с годами становится все лучше и лучше.

— Не знаю, трудно сказать. Все любимые: когда работаешь, любишь, а потом. Это как роды: родил — и потихоньку забыл, пустил в жизнь.

«Первая жена, Валя Блинова, умерла, и дочка осталась — четыре годика. Я не женился, пока институт она не закончила, чтоб не травмировать»

— Вы однажды признались: «Я был нищий, жил в коммуналке: только раскладушка и тараканы — все, что у меня было». Знаю, что вы даже в домино, чтобы прокормиться, играли.

— Да, на Тверском бульваре, чтобы выиграть рубль, но я не знал правила: если выиграл, ты обязан продолжать дальше, не имеешь права срываться. Молодой был, и объяснял старикам, что мне этот рубль очень нужен. У меня же первая жена, Валя Блинова, умерла, и дочка осталась — четыре годика. Я не женился, пока она институт не окончила, чтоб не травмировать, — что ты? — а с нынешней женой 47 лет живу, скоро будет полвека: она за­мечательная!

— Нищета была жуткая?

— Ужасающая, но человек же ко всему привыкает, желудочек становится маленьким: крошку съешь — и на день хватает.

— Чтобы как-то выжить, вы, слышал, стихи узбекских поэтов переводили.

— Верно, и пару даже на высоком уровне были. Ну, не таком, как у того, кто Расула Гамзатова переводил, — я забыл, как его.

— Наум Гребнев?

— Да-да, еврей такой старенький, жена у него художница — он перевел: «Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей. ».

— Наум Гребнев.

— Какой перевод чудесный!

— Как же вы с узбекского переводили? Знали язык?

— По подстрочнику — в том же ритме его перерабатывал. Кстати, когда студентом был, работал на радио диктором — телевидения еще не было. Я открывал эфир по-русски, а мой приятель, парнишка-узбек, по-узбекски, и однажды он не пришел, а пять минут седьмого — пора начинать! Прибежало начальство, спрашивает: «Вы по-узбекски открыть можете?». — «Надо потренироваться». — «Некогда, выходите в эфир!». Я сказал: «Хорошо». Знаешь, сколько с того времени прошло? Лет 65, и та фраза мне врезалась в память на всю жизнь.

Я включил и сказал (говорит сначала по-узбекски, а потом переводит по-русски): «Говорит Ташкент, ташкентское время такое-то, передаем последние известия». Получил 12 рублей премии за то, что он опоздал, узбек мой молоденький, сказал ему: «Ну, ты меня хорошо подставил!». Он бы по-русски не смог, потому что с акцентом говорил, а я фразу, с которой обычно он начинал, запомнил.

«Никогда в шоу-бизнесе не был и уже не буду: терпеть не могу пустобрехство!»

— Говорят, у вас сложный характер, и в одном из интервью вы сказали: «Я рожден с ужасным чувством неуверенности в себе — я ненавижу свои глаза, свои руки, свое лицо». Вы самоед по натуре?

— Да, и хотя Захарова предупреждали: «Не надо его брать: тяжелый человек, ужасающий — с ним работать нельзя, это кошмар!», Марк Анатольевич упрямый и никогда не слушает, что ему говорят. Как Любимов, которого Высоцкого просили не брать: «Он же пьяница!». — «Ну, — он ответил, — еще один пьяница, кроме вас, будет, зато артист замечательный».

— Одним больше, одним меньше.

— Что-то подобное сказал обо мне Захаров и принял, спасибо ему большое, и хотя я сыграл у него очень мало, это не важно, сколько, — главное, что театр очень хо­роший. Уш­ли, к сожалению, Пельтцер, Леонов, Ларионов, Абдулов, Янковский. Кошмар! — но это не­об­ходимость, то есть не не­обходимость — от этого прос­то не денешься никуда (нервно закуривает).

— Эпоха ушла, правда?

— Уходит — сна­ряды рвутся уже рядом.

— Вы, насколько я знаю, нелюдимы и тусовок не любите.

— Ненавижу! Ни­­когда в шоу-бизнесе не был и уже не буду: терпеть не могу пустобрехст­во! «У меня часы за 300 тысяч долларов». — «А у меня за 500 тысяч»: ну и пошел ты к черту со своими часами! «Я за четыре тысячи евро купил шампанское» — ну и пей его, а я за 50 евро куплю и с удовольствием выпью. Не понимаю я этот шоу-бизнес и не хочу понимать.

— Вы однажды обмолвились: «Я не люблю людей милых».

— Вечно улыбающихся не люблю. Есть такие, у которых улыбка с лица не сходит, и мне хочется спросить: «А какой же ты, если тебя разозлить? Наверное, страшнее, чем мрачный?». Не надо улыбаться специально. Да, я тяжелый, я в маму пошел: она нелегкой была, и я такой же, а если бываю глуп (кстати, иногда бываю, и очень), то это в отца, но талант и не очень сладкий характер — от мамы, я эту генетику чувствую.

— Деваться некуда.

— Да, и если вдруг скажут что-то не то, взрываюсь так. — а через пять минут думаю: «Что я наделал? Надо было тихо ответить, а я орал». Потом обязательно нужно прощения просить, извиняться, — так стыдно! — но с возрастом, к счастью, сил взрываться уже нет.

— Несправед­ливости не переносите?

— Ну, она же на каждом шагу, так что приходится, Дима, переносить. Ты знаешь, Чехов людей не любил, и я его понимаю: он видел их до кишок и показывал такими, какие они есть, — беспомощными, много говорящими иногда.

— Пустыми.

— Ничего не говорящими. Толстой-то какой бессовестный, Лев Николаич! — прости меня, Господи! Один раз был у него Чехов в гостях, и он сказал ему: «Вам не надо писать пьесы, у вас ничего не получается», — и бедный Антон Палыч решил: «Больше писать не буду». Если бы не Немирович, который возразил: «Да что вы?! Только посмотрите: «Три сестры» (сначала они же в Александринке провалились. — Л. Б.), «Вишневый сад».

— «Власть тьмы», наверное.

— Нет, не люблю я патологическое. Ма­­ленькая сказочка — «Лев и собачка»: не читал?

— Нет.

— Помните, какой был шикарный Каренин Гриценко?

— А какой он в спектакле «На золотом дне» был — ты видел?

— Он вообще гений, по-моему.

— У Пельтцер вот тоже.

Я одному священнику вопрос задал: «Вот объясните мне — организм человека таков, что тоньше ни одной электроники нет: вены, артерии, капилляры, печень, кишечник, желчный, все это связано. Зачем такую изумительно сложную создавать машину, чтобы она прожила на этом свете одну минуту?». Он пояснил: «Ну, вообще-то Господь хотел сразу сделать человека бессмертным, но потом понял, что так нельзя: будет ужасно — для самого человека. Жить 500 лет? Ну, что вы, человек устанет. ». Я вопрос ему задал: «А почему Господь Пушкина в 37 забрал, Лермонтова — в 26, Высоцкого — в 42, а Каганович, который убивал людей.

— Дожил почти до 100.

— Да, сидел и играл в домино? В чем дело? Это что, дьяволы побеждают?». — «Может быть, — сказал батюшка. — Против Господа мно­жество черных ангелов — видимо, иногда они берут верх». — «А что, Бог не вмешивается? Он ведь решает, сколько кому жить?». В общем, на все воп­росы священник ответить не мог, и больше я не допытывался.

«Под старость жизнь такая гадость. Борьба со смертью — сложная вещь»

— Вы очень интересно об Анне Карениной рассуждали, а я знаю, что женщины вас очень любили, но Людмила Сенчина рассказывала мне, что когда вы снимались с ней в постельной сцене в картине «Вооружен и очень опасен», чересчур были зажаты — на удивление (боялись, как отнесется к этой сцене супруга). Сенчина до сих пор не может понять, что с вами тогда происходило, по ее словам, даже ­оператор вам предложил: «Леонид Сергеич, ну е-мое, вам показать, что ли?».

— Да не был я там зажат: брал ее за грудь как следует, когда нужно было.

— Понравилось?

— Ну, большая грудь, хорошая, ложился на нее — по роли так было положено. Кстати, с Сенчиной мы чуть не разбились: там тарантасик был на дво­их, мы сели — и лошадь понесла. Я думал, конец: впереди стальной трос, где надо остановиться. Как я с той лошадью справился, не понимаю. Я испугался, Люда сидела справа, колясочка узенькая.

— Вам 85 лет: какое оно — ощущение возраста при такой ясности ума? Вот я с вами общаюсь — и восхищен, честно.

— Ну, Пушкин же сказал: «Под старость жизнь такая гадость» — откуда он это в 27-28 лет знал? Чувствовал, наверное, по своему отцу видел, по матери, по дядьке, который забрал у него в долг все деньги и не отдал. Какое ощущение? Разумеется, не­лег­ко, работать все сложнее, но не работать в нашей стране нельзя. Может, если бы я в Голливуде снялся, обеспечен бы был так, что хотел бы — работал, не хотел — не работал, а у нас это невозможно.

— А жить, Леонид Сергеевич, хочется? Усталости нет?

— Иногда есть, причем ужасная, но это не значит, что. Хочется, у меня замечательная жена, поэтому я так долго живу: она ухаживает за мной, как за ребенком.

— Ваши отец и мать, тем не менее, долгожителями были.

— И по законам генетики вы тоже долж­ны жить долго.

— Не обязательно: Саша Лазарев вон в 73 умер, а родители жили до 90 с лишним. Это не показатель, понимаешь?

— Я все-таки хочу, чтобы вы жили 120 лет, и искренне этого вам желаю.

— Талант — это чувство меры, значит, и в том, сколько жить, надо меру знать. Не нужно перебирать и в этом, потому что дотянуть до состояния, когда ты беспомощен и ничего не можешь, ужасно. Думаю, Белявский специально выбросился из окна.

— Мне тоже так кажется.

— Потому что он сильным был парнем, хотя и говорят, что жил на третьем этаже, а выпал почему-то с пятого и из коридора, где подоконник огромный. Не знаю, что это было, пускай расследуют.

Уходят, уходят, уходят. Олега Ивановича Янковского я очень любил. (Пауза). Ты представляешь, за три дня до смерти он сел и составил список, кому хочет полмиллиона рублей дать — из своего фонда: Захарову, Броневому, Ярмольнику, Любшину. Там 10 человек было, с кем он работал, и вдова его Люда Зорина позвонила: «Вы не хотите причитающиеся вам деньги забрать?». — «Как «не хочу»? Сочту за честь! Когда же он это написал?». — «За три дня»: это каким надо быть человеком, а? — зная, что умираешь, думать о других! На последней «Женитьбе» Янковский уже не мог стоять. Я говорил: «Олег Иваныч, сядьте, тут это не важно». — «Да?». — «Ну, конечно. Присядьте». Он сел.

(Грустно). Борьба со смертью, Димочка, сложная вещь.

Источник