Вовеки нельзя нашу дружбу разбить нанизаны мы на единую нить
К 125-летию Габдуллы Тукая
Мы — верные дети единой страны,
Ужели бесправными быть мы должны».
Габдулла Тукай (1886–1913) написал эти строки в стихотворении «Великий юбилей» (1913), посвященном 300‑летию династии Романовых. Находившийся на пороге смерти поэт выразил свою идею об истинном пути развития России. К сожалению, российские мусульмане, как и другие граждане страны так и не получат политических свобод от царского режима. В 1917 году это закончится новой революцией. Тукай, как и многие его ровесники, считал, что «наша цель — свободная Россия». Но наша Родина не станет свободной и при советском режиме. Остается верить, что мы верны другому завету Тукая:
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить,
Нанизаны мы на единую нить.
В годы межнациональной вражды и этнических чисток нам стоит гордиться тем, что в отношениях между двумя крупнейшими нациями нашей Родины — русскими и татарами — царит мир. Габдулла Тукай справедливо утверждал: «Я ведь не только чистый поэт… Я еще и дипломат, и политик, и общественный деятель». Кажется, странно применять эти слова к человеку, который, зарабатывая неплохие деньги, не смог обеспечить себе элементарных удобств и даже защитить свою жизнь, сгорев от чахотки в 26 лет. Но Тукая беспокоили не личные блага, а лишь интересы родного татарского народа. Не случайно, что в уральском медресе он проводил долгие дни в обществе суфиев. Истоки мудрости юного Тукая еще в 1908 году гениально угадал великий богослов Риза Фахреддин: «Этот юноша станет татарским Маари». И действительно, внутреннее зрение для поэта важнее, чем лицезрение всех богатств мира.
Тукай во многом так и остался тинейджером с его отсутствием семьи, дома, любовью играть в бабки с мальчишками и посиделками в далеко не самых трезвых компаниях. Но Россия, да и СССР, в первые десятилетия прошлого века так и оставалась страной-подростком. К таким выводам приходят и исследователи, это подметил и Маяковский. Наша Родина так и не смогла создать стабильный демократический режим, зато ее захлестывали войны и революции. В дни социальных катаклизмов истинный поэт должен уметь отражать свою эпоху, понимать своих ровесников и предков, а не заниматься конструированием отточенных фраз и логически выстроенных конструкций. Эту музыку эпохи в русской литературе того времени лучше всего слышал Блок, в татарской — Тукай. Выходцы из образованных слоев, они оба стремились услышать голос простого народа. Для Тукая с его опытом сиротства, одиночества, полуголодного существования это было проще и естественнее. Его героини, как Сонечка Мармеладова, стоят на смрадных углах кабацких улиц, а в дни голода:
Осень. Ночь. Уснуть нет силы. За стеною ветер плачет;
То не ветер: люд голодный в страхе смерти лютой плачет.
«Мой любимый сын, рабочий, не имеет корки хлеба» —
Это мать-земля родная, к нам заботливая, плачет.
Вместе с тем нельзя рассматривать Тукая только как изолированного от жизни дервиша. Он сыграл огромную роль в создании учебной литературы на родном татарском языке. Тукай понимал, что в первых хрестоматийных текстах ребенок на знакомом ему с колыбели языке должен прочувствовать всю красоту родного края, языка «матери и отца». Не случайно, что стихотворение «Туган тел» («Родной язык») стало национальным гимном татар. Поэт вводит образ Сюембике как матери нации, Казань, былая столица ханов, превращается у него в центр «священной родины» татар. Тукай воспевает красоту родного аула:
Стоит моя деревня на горке некрутой.
Родник с водой студеной — от нас подать рукой…
Здесь Бог вдохнул мне душу, я свет увидел здесь,
Молитву из Корана впервые смог прочесть,
Впервые здесь услышал слова пророка я,
Судьбу его узнал и путь тяжелый весь.
Так соединяется в единое целое мир родного аула и сакральное пространство мусульманского мира эпохи Пророка Мухаммада, когда был ниспослан Коран. История жизни Пророка (сира) становится примером для сына земледельца из татарского аула.
Даже в кажется шуточном и фольклорном Шурале Тукай поэт переходит от сравнения лесов с танцами и цирком к образу деревьев как «воинов Чингисхана». И рождается:
Приоткроется завеса исторической судьбы,
молвишь: «Ах, что ж с нами сталось? Или не божьи мы рабы?»
Поэт очень часто создает картину мира всего несколькими штрихами. Поэтому многие стихотворения Тукая до сих пор изучаются в начальных классах даже русскоязычными учащимися как блестящий пример владения татарским языком и лаконизма. Поэт видел в детях будущее нации, ее надежду. Не случайно, что они отвечали ему горячей любовью.
В 1911 году во время погромов национально-культурных организаций и медресе Тукай проклинал кадимистов как цепных псов наиболее ретивых жандармов: «Я весь преисполнен ненависти к Ишми и его приспешникам. Если они закроют все библиотеки, издательства и газеты, я готов порвать на себе одежду и босиком выбежать на улицу. Пред глазами у меня темная плена. Надежды на национальную жизнь, на осуществление моей мечты потеряны». И сегодня, в год Тукаевского юбилея, нужно думать не о дежурных заседаниях и концертах, а о защите и развитии национальных школ, библиотек, издательств и газет. Именно за это всю жизнь боролся поэт, который терпеть не мог красивых слов и парадных одежд. Поэтому в народе его прозвали «туры Тукай» (прямой, правдивый Тукай)!
Тукай во многом был самоучкой. Кроме чтения классических поэтических мусульманских текстов и хрестоматийных текстов русской литературы в году учебы ему пришлось самостоятельно постигать мировую литературу. Среди русских современников он упоминает имена Л. Толстого, Куприна, Л. Андреева, Надсона, среди классиков мировой литературы — Шекспира, Гете, Шиллера, Байрона, Гамсуна. Ряд стихотворений Тукая являются откровенно подражательными, но здесь, скорее, идет речь о заимствовании образов и поэтического языка для расширения пространства родного языка. В татарском вплоть до начала прошлого века наблюдался очень большой разрыв между высоким стилем элиты с его фарсизмами и арабизмами, языковыми формами еще времен Золотой Орды и низким стилем, то есть просторечием, на котором адекватно можно было выразить только жизнь простых тружеников. Таким образом, нужно было создать язык среднего стиля, то есть литературный язык нации. На уровне тюрок-мусульман России задачу создания современного литературного языка, так называемого «тюрки», решил Исмаил Гаспринский. В первых стихотворениях Тукая, написанных в Уральске, видно влияние языка «Тарджемана». Однако с переездом в столицу татар в 1907 году у поэта чувствуется усиление влияния говора Заказанья, который и стал основой современного литературного татарского языка. Для Тукая был далеким дух либеральной элиты, воплощенный в «Тарджемане». Поэтому гостиным казанской интеллигенции он предпочитал посиделки в народных харчевнях. Зато Тукай понимал народ и был в ответ понят им.
В советское время акцент делался на сиротстве Тукая, оторванности от мусульманских корней. Однако по своему происхождению он принадлежал к многолетнему клану имамов и мударрисов, а его отец Мухаммедгариф окончил крупнейшее медресе в Кышкаре. Наиболее известными имамами и мударрисами из рода Тукаевых стали переселившиеся из Заказанья мударрисы и шейхи в Стерлибаше под Стерлитамаком. Сам Габдулла в течение 12 лет (т. е. почти половину жизни) учился и преподавал в уральском медресе «Мутыгия». Если поэт и полемизирует по религиозным вопросам, то в его аргументации видна хорошая богословская подготовка. Поэтому, начиная с 1990‑х гг., в творчестве Тукая стали выделять мусульманскую традицию, весьма близкую к установкам джадидов. Это четко видно и по кругу его общения, куда входили улемы-джадиды Муса Биги и Шегер Шараф.
К сожалению, трудно дать комплексную оценку творчеству Тукая. До сих пор отсутствует академическое издание его произведений, его научная биография. Так что исследователям классика татарской литературы есть над чем потрудиться. Будем же ждать открытия новых ликов великого Тукая в третьем тысячелетии.
Айдар Хабутдинов,
доктор исторических наук
На русской земле проложили мы след.
Своё «наше всё» есть практически у каждого народа России – это одна из уникальных особенностей нашей страны. Для татар «наше всё» – Габдулла Тукай (26 апреля 1886г. – 15 апреля 1913 г.), в этом году 26 апреля исполняется его 135-летний юбилей. Поэт, публицист, литературный критик, переводчик и общественный деятель, он обладает непререкаемым и высочайшим авторитетом среди татар.
Габдулле с раннего девства досталась тяжёлая судьба круглого сироты, он скитался по разным семьям, пока девяти лет отроду не оказался в Уральске, где учился в медресе (татарские мусульманские школы), посещая русский класс для детей татар. Преуспевая в учёбе, Габдулла приобщился к русской литературе и полюбил её. Нет сомнений, что поэзия Пушкина и Лермонтова во многом сформировала его, «мальчика татарского аула», как глубокого национального мастера татарского поэтического слова. Он перевёл на татарский язык многие русские произведения, одни из первых – басни Крылова.
Болея туберкулёзом, Тукай умер очень рано, немного не дожив до 27 лет. Тем более удивляет его творческая плодовитость и разнородность творческой и общественной деятельности, имеющей суть социального служения малой родине, татарскому народу, России. В Тукае то и другое служения не противоречат друг другу, а в полной мере гармонируют, логично сочетаясь. По политическим предпочтениям Тукай был не только сторонником свободы и демократии (в начале XX века в нашей стране практически все образованные люди были таковыми), он однозначно был имперцем и патриотом России.
Меньше, чем за два месяца до своей смерти Габдулла Тукай написал стихотворение, строчки из которого в переводе советского поэта и переводчика Семёна Израилевича Липкина стали символом русско-татарской дружбы и сейчас крайне модны.
Вот, этот фрагмент Габдулла Тукай:
На русской земле. (Перевод С. Липкина)
Недурно, правда? Особенно – для многонациональной, как сейчас к месту и не к месту акцентируют, России. Но это лишь отдельный фрагмент, 12 строк из большого стихотворения, написанного совсем ради других целей, чем просто воспеть дружбу народов. Так что же исходно в оригинале написал Тукай?
В том-то и дело, что о целом, об оригинале, об исходном замысле уже угасающего под натиском смертельной болезни татарского гения сейчас никто не «вспомнит» – ни в Москве, ни, тем более, в Казани, и сейчас нам станет понятно – почему.
И Габдулла Тукай, будучи имперцем и патриотом страны, верноподданным татарином, не мог обойти этого события стороной и превозмогая смертельную болезнь в феврале 1913 г, менее, чем за два месяца до своей смерти, написал стихотворение «Надежды народа в связи с великим юбилеем», из которого, собственно и взяты те самые строчки, переведённые Липкиным на русский. Поводом к написанию стихотворения стал только что опубликованный «Высочайший Манифест Императора Николая II» (современный текст с сайта «Российский Императорский Дом» см. здесь). С первых строк стихотворения Тукай, как настоящий «любезный подданный» (характеристика из «Манифеста…») Государя с восхищением называет этот документ, написанный Его пером, белым, светлым, что под Его, Государя, крылом собраны все народы.
…Существует лишь несколько переводов полной версии стихотворения Тукая «Надежды народа…», из которых наиболее известен вариант Р.Нугманова от 19.03.2012, но перевод В.Думаевой-Валиевой, опубликованный ранее в 2006 г., с моей точки зрения, более точен. Оба текста помещаем в приложении к данной статье, как и текст в оригинале на татарском языке. Так что каждый желающий может составить собственное представление об исходном замысле автора, но и без знаний татарского, хотя бы из этих двух переводов бесспорно, что Тукай в связи с событием выразил чаяния и надежды татарского народа на благосклонность со стороны «старшего брата», и что канут в лету всяческие взаимные исторические обиды.
Далее – о той самой дружбе татарского и русского народов, и причём в этой серединке, выбранной Липкиным, даже в его переводе есть вопрос, который более выпукло звучит в переводе В.Думаевой-Валиевой:
Мог ли Тукай забыть о своём собственном народе, воспевая страну и Государя? Конечно же, не мог, и именно об этих личных чаяниях данные его строки. И, вновь, в конце стиха – ликование по случаю праздника, объединяющее под крыло Государя все народы и подданных…
Кстати, тогда же, в 1913-м, не один Тукай, а без преувеличения – весь татарский народ искренно ликовал по случаю знатного юбилея, силами самих татарских общин проводились массовые праздничные мероприятия. В том числе, и с целью демонстрации верноподданнических чувств татар в отношении Русского Царя. Тут было бы уместным ещё вспомнить, что в процессе предшествующего юбилею формирования православно-монархического движения в него активно вливались татары, мусульмане, вступая в соответствующие организации целыми деревнями. И этому есть вполне логичное объяснение, ведь Белый Царь и крепость его власти – гарантия благополучной и стабильной жизни всех его подданных, включая инородцев и иноверцев.
Переносясь же в наши дни, думаешь, ведь совсем не страшно то, что поэт-переводчик Липкин взял лишь серединку стиха Тукая. Что советская пропаганда подхватила только эту часть, «забыв» исходный посыл автора, хотя, а не есть ли это самая настоящая ФАЛЬСИФИКАЦИЯ? Не страшно и то, что в день рождения Тукая – день татарского языка 26 апреля у памятника ему, что расположен одесную главного входа в Казанский театр оперы и балета им. Мусы Джалиля соберутся до тысячи гостей, включая почётный ряд татарских стариков, а в день рождения Пушкина – день русского языка 6 июня, у памятника ошуюю от главного входа того же театра, только триста, и в первых рядах – не наши старики, а преимущественно татарские чиновники.
Не страшно, наконец, и то, что некоторые современные татары стали подзабывать даже ту самую вычлененную переводчиком Липкиным серединку тукаевского стиха о русско-татарской дружбе, а надувая щёки, всё твердят о самодостаточности татарского народа. Время пройдёт – исчезнет и это, если не произойдёт действительно страшное.
А страшное для татар – забыть посыл своего интеллектуального и духовного лидера Габдуллы Тукая, данный всем татарам в стихотворении «Чаяния народа…» и подтверждаемый всей его, даже такой короткой, но столь содержательной и творчески насыщенной жизнью.
Посыл о том, что татары – плоть от плоти – Россия, которая для всех нас – единственная Родина.
Тексты переводов и оригинала стихотворения Г. Тукая «Чаяния народа…»
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить нанизаны мы на единую нить
Ибрагим Зиннятович Нуруллин
Такого Казань еще не видела.
Хмурым, пасмурным утром 4 апреля 1913 года у Клячкинской больницы, в переулке, выходящем на центральную улицу города – Проломную, начал собираться народ. К двенадцати весь квартал был затоплен морем голов – в шляпах, кепках, фуражках, в малахаях, круглых ватных шапках без ушей – татарках, в шляпках с перьями, в платках, тюбетейках, а то и вовсе ничем не покрытых.
Пробило час дня. В воротах больницы показались женщины с венками, за ними заваленные цветами погребальные носилки. Позади квартал, второй, третий, а людской поток не убывал, заполняя главную улицу города. Процессия от Университетской повернула вправо, к Сенному базару.
Тротуары запружены людьми, к стеклам окон в домах прильнули липа, лица, лица.
– Татары своего поэта.
– Какое там! Говорят, и тридцати нет.
Толпа росла, к ней присоединялись все новые и новые люди. Подле мечети у Сенного базара покойного сфотографировали, а затем нонесли по Евангелистовской (ныне улица Татарстан. – И. Н.), повернули налево и по Екатерининской (ныне Тукаевская) направились к Юпусовской площади. Народ уже знал: тут будет совершена прощальная церемония, а новые тысячи людей собрались на площади в ожидании.
Прозвучали последние слова прощания, снова защелкали фотокамеры, и шествие возобновило свой путь. Все трудней становилось шагать: ноги по щиколотку увязали в грязи пополам со снегом, но толпа не редела. В знак уважения к поэту все продолжали путь пешком, позади тащились десятки пустых колясок с кучерами на козлах, и только в одной был седок – близкий друг покойного, писатель Фатых Амирхан, разбитый параличом.
Медленно и безмолвно двигалась процессия, головы опущены, лишь чавканье тысяч ног по грязи нарушало тишину.
Вот наконец и Новотатарская слобода. Кладбище. Чтобы сдержать напор толпы, передние ряды, взявшись за руки, оцепили свежую могилу неподалеку от ворот, высвобождая место для друзей поэта, членов похоронной комиссии, для тех, кто должен выступить с прощальным словом.
Глухо падают комья мерзлой земли, над могилой медленно вырастает холмик красноватой глины. Женщины подносят венки, цветы. На шелковых лентах – названия издательств, медресе, газет и журналов, фамилии, имена…
Когда отзвучали прощальные речи и толпа разошлась, у могилы можно было видеть лишь нескольких седобородых стариков, сидящих на корточках и углубленных себя.
Так завершился последний путь поэта Тукая.
Но путь этот вел не в забвение. На похороны пришло около десяти тысяч человек. 4 апреля 1913 года почти все татарские газеты посвятили ему специальные номера, в знак траура был отменен рабочий день в издательствах и книжных магазинах, занятия во всех медресе. Целую неделю в газетах продолжалась публикация телеграмм соболезнования из самых разных уголков России. Все это было лишь предвестником бессмертия Тукая.
Прошел год, и газеты снова посвящают свои страницы воспоминаниям, стихам и статьям о поэте, информациям о «Тукаевских вечерах», которые с этого дня стали традиционными.
Издатели, не теряя времени, начинают выпускать большими тиражами книги Тукая. В 1913 году увидели свет пять его сборников, а в следующем – восемь! Выходит однотомник его произведений в четыреста страниц, который начал готовить к изданию еще сам поэт. Появляется целая библиотека воспоминаний о Тукае. Стихи Тукая публикуются в русской печати, выходят обширные статьи о нем на русском языке.
Тукай завещал пятьсот рублей, которые ему следовало получить с издателей, на стипендии для обучения двух подростков в русских учебных заведениях. После смерти поэта началась кампания сбора средств для создания специального стипендиального фонда Тукая. Тут Мусульманское благотворительное общество в Петербурге оказалось проворнее казанского. В его отчете за 1913 год появился следующий пункт: «Во исполнение постановления общего собрания правление назначило две стипендии имени покойного поэта Габдуллы Тукаева, по сто рублей каждая».
Не дремлют и торговцы. Они принимаются за продажу раскрашенных открыток с портретом Тукая, карамели и мыла, упакованных в бумагу с изображением поэта.
Среди провожавших поэта в последний путь было много кустарей и рабочих, дворников и извозчиков, но крестьян в похоронном шествии не оказалось. Статьи в газетах и журналах – дело рук интеллигенции, голос скорби мужика в них не слышен. Может, он вовсе и не знал Тукая?
Как рождались подобные послания, видно из сообщения, которое прислал в газету «Кояш» («Солнце») учитель из дальнего татарского села. Весть о смерти Тукая пришла туда в субботний день. Два экземпляра газеты «Кояш» и три экземпляра «Юлдуз» («Звезда») переходили из дома в дом, передавались из рук в руки. Стар и млад читали, слушали, горевали, молились за спасение души покойного поэта.
На другой день учитель раздобыл текст баита в вместе с письмом прислал его в газету.
Баит довольно длинный. После традиционных жалоб на несправедливость судьбы, на ангела смерти Азраила, который «пришел не за гем, за кем надо», идут такие строки:
Брат Тукай, тебя мы знали молодым, как новый месяц.
Не тревожься, не забудем ни тебя, ни твоих песен.
Еще при жизни поэта, обреченный на нищету, на иссушающий душу подневольный труд народ заучивал наизусть стихи поэта, а вместе с ними его имя достигло самых глухих татарских деревень. Не успели завянуть цветы на могиле Тукая, как наиболее прозорливые критики на удивление точно определили его место в литературе.
Писатель Фатых Амирхан юворил: «Когда он был еще очень молод, народ признал его своим поэтом, почувствовал: то, о чем поет Тукай, взято из народной души».
Историк и литературовед Гали Рахим утверждал: «Народ сам нашел и выбрал своего певца… Он навсегда останется нашим первым „народным поэтом“.
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить нанизаны мы на единую нить
На русской земле проложили мы след,
Мы — чистое зеркало прожитых лет.
С народом России мы песни певали,
Есть общее в нашем быту и морали,
Один за другим проходили года,—
Шутили, трудились мы вместе всегда.
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить,
Нанизаны мы на единую нить.
Как тигры, воюем, нам бремя не бремя,
Как кони, работаем в мирное время.
Мы — верные дети единой страны,
Ужели бесправными быть мы должны?
1913.
Перевод Семёна Липкина.
.***
Габдулла Тукай
Олугъ юбилей мөнәсәбәте белән халык өмидләре
Рус җирендә без әсәрле, эзле без,
Тарихында бер дә тапсыз көзге без.
Рус белән тормыш кичердек сайрашып,
Тел, лөгать, гадәт вә әхлак алмашып.
Бергә тормыш, бергәлек чиктән ашып,
Без шаярыштык, вакытлар алмашып.
Һич бетәрме тарихи бу бергәлек? —
Без туган бер җепкә бергә теркәлеп.
Без сугышта юлбарыстан көчлебез,
Без тынычта аттан артык эшлибез.
Шул халыкныңмы хокукка хаккы юк? —
Хаклыбыз уртак ватанда шактый ук!
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить нанизаны мы на единую нить
Вот приказчики в нетопленных лавках от холода «пляшут» и бьют в ладоши». Пропойцы толпятся у казенки, «по дну бутылки ударяют крепко», приговаривая: «Нас изнутри в бешмет укутай теплый». Шакирд медресе, ученик из русской школы, позабыв вчерашнюю вражду, бегут рядышком, «от стужи оба уши берегут».
Во второй части поэт уводит нас из Казани. Обращаясь к волку, который может встретиться в пути во время бурана, он пишет:
В третьей части мы снова возвращаемся в Казань. Байские дети с веселым гамом катаются на коньках по озеру Кабан, знать гоняет по озеру на тройках: «Богатого, мороз, ты не куснешь!»
В четвертой части поэт с улыбкой рассказывает, как он согревается сам. Опасаясь на улице от холода, он решает с кем-нибудь подраться. И, встретив прохожего, — «хлоп его по выхоленной шее».
В последней части Тукай рассказывает, как пьют во время рождественских праздников.
Впечатление такое, будто написано это остроумным здоровым человеком. В это же время Тукай пишет стихотворение «Положение больного».
В одном из писем к С. Рамиеву Тукай говорил: «Я ведь не только чистый поэт, как ты. Я еще и дипломат, и политик, и общественный деятель».
В связи с трехсотлетием династии Романовых он публикует фельетон в журнале «Ялт-юлт» и знаменитое стихотворение «Надежды народа в связи с великим юбилеем». «Царь осенил крылами нас белее снега и белее молока, — пишет поэт. — И крыльям этим имя — Манифест. Под этими крыльями собирается народ в дни трехсотлетия династии Романовых».
Как же так? Ведь мы говорили, что Тукай в 1906— 1907 годах избавился от конституционных иллюзий? А тут, подобно «блудному сыну», снова склоняется перед царем?
Что касается строк, посвященных династии Романовых, то они, дескать, пронизаны иронией, это не хвала, а, наоборот, сатира.
Стихотворение Тукая действительно написано ради мысли, которая высказана в приведенных выше строфах. Эта идея вытекает из всего мировоззрения поэта. Тукай всегда относился с уважением к русскому народу, к передовой русской культуре. Будучи интернационалистом, выступал за дружбу народов. Но сколько бы мы ни читали такие слова, как «царь, тебя с сегодняшним великим праздником поздравляют сотни миллионов твоих людей», вычитать в них иронию не удается.
Чтобы понять, как было дело, надо заново перечитать тукаевский фельетон, посвященный тому же событию.
В связи с юбилеем среди татарских либералов поднимается шум. Они надеются вырвать у царя какую-нибудь уступку для татар. Представители старшего поколения предлагают просить у царя разрешения на строительство приюта для сирот, а «молодые» — позволения на организацию женской гимназии. Тукай в своем фельетоне встает на сторону молодых и насмехается над «приютистами». Но в номере «Ялт-юлт» от 15 марта Тукай печатает «Два примечания» к своему фельетону, в которых, по существу, от него отказывается. «Поскольку после написания фельетона проекты и облик учреждений (приюта и гимназии. — И. Н.) приняли другую окраску, я теперь чувствую, что высказанные мною скромные мысли больше не соответствуют действительности. Два месяца назад казалось, будто весь народ возгласил «На молитву!». Я тоже вскочил, но, не разобравшись, утренняя нужна молитва или вечерняя, что-то наспех пробормотал».
Ясно, что Тукай отнюдь не хотел этим сказать, что ошибся, защищая «гимназистов», а должен был поддержать «приготистов». Его мысль ясна: приют ли, гимназия ли, безразлично: выпрошенные у царя подачки не стоят того, чтобы подымать благодарственную шумиху.
«Примечание», таким образом, проливает свет и на стихотворение «Великий юбилей». Очевидно, когда началась юбилейная шумиха, поэт, всю свою жизнь мечтавший увидеть свой народ свободным и счастливым, изуверившийся дожить до такого дня, загорелся надеждой: «А вдруг юбилей принесет народу, прошедшему через столько страданий, хоть какое-то облегчение?» Человек импульсивный, он, не удосужившись всесторонне обдумать, насколько реальны эти надежды, излил их на бумаге. Примечание к фельетону ясно говорит о том, что он пожалел о своей ошибке. Упомянуть же в примечании стихотворение не представлялось возможным, ибо это было бы равносильно заявлению о том, что он похвалил царя по ошибке. Поэт, однако, не оставлял надежды, что тот, кто прочтет его примечание, поймет и его сожаление по поводу публикации печально знаменитого стихотворения, вернее, тех строф, которые касаются царя.
К концу февраля здоровье Тукая катастрофически ухудшилась. Через стену Фатых Амирхан слышит, как поэт надрывно кашляет днем и ночью.
«Не только нам, но и ему самому было ясно, — вспоминал Ф. Амирхан, — что каждый кашель уносит кусочек его жизни. Но он не любил говорить об этом. В последние дни он предпочитал одиночество. Когда он сидел один, глубоко задумавшись, то, казалось, приходил к мыслям, внушавшим ему душевный покой. После подобных минут он говорил о жизни светло и бодро. Однажды он, как бывало, зашел ко мне, сел по своему обыкновению, съежившись, в уголке и задумался. Я знал, что в такие минуты он не любил говорить, и не мешал ему, продолжая заниматься своим делом. Прошло с полчаса. Он оторвался от своих дум и сам начал разговор:
Видно, что поэт последние месяцы неотступно думает об одном и том же, пытаясь решить для себя то, что рано или поздно приходится решать каждому человеку. Он думает о смерти. Она рядом, стучится в дверь. Как встретить ее гордо и спокойно?
В связи с этим нельзя не остановиться на отношении Тукая к религии.
